Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

ВАТЕРЛОО

1114. СЕРГЕЙ БОНДАРЧУК, «ВАТЕРЛОО», 1970
28.09.2021, вторник, 10:15

На 46 минуте мощного фильма «Ватерлоо» начинаются батальные сцены, до этого мы наблюдаем за предпосылками и за развитием характеров, среди коих Наполеон (Род Стайгер), Веллингтон (Кристофер Пламмер), их офицеры и окружение. Но кульминация дана, конечно, в одном из первых эпизодов, когда сбежавший с острова Эльба Бонапарт выходит один к многотысячной армии и вопрошает: «Кто выстрелит в своего императора?» Никто не выстрелил, не посмели. Дальнейшее известно: Наполеон с триумфом отобрал Париж у Людовика XVIII и начал готовиться к такому сражению, чтобы всем сражениям сражение; в финале он его благополучно просрал – шутливый тон уместен, так как вроде и великий человек Наполеон, но и засранец первостатейный.

В картине тоже наличествует крен в подобную интерпретацию. Но подано все с пафосом через сошедшего с ума солдата веллинготоновской армии (Олег Видов), который бредет по полю боя и орет: «Господи! Зачем это?». И впрямь: зачем? Но тут даже историки между собой не договорились, а осталась только присказка «Всяк в Наполеоны метит».

Батальные сцены сняты виртуозно. Авторы много изучали особенности тактики противоборствующих сторон; вся эта тактика отражена на экране. То есть, к примеру, Наполеон говорит «Пусть они скачут на правый фланг»; зритель, разумеется, должен сообразить, где там на экране этот правый фланг сосредоточен. А это нелегко: из-за монтажа в глазах рябит. Но, впрочем, зрелищно и, повторюсь, пафосно.

Образ Наполеона раскрыт своеобразно. Сквозь деспота проступает тонко чувствующий человек. Какого хрена этот тонкий человек пустил под мясорубку пол-Европы, не объясняется. Ну ведь мы как-то свыклись с тем, что Александр Македонский, Чингисхан, Карл Великий… цепочка замыкается Бонапартом, и, честное слово, недаром его не жаловал Лев Толстой. Когда этот дядя в треуголке в Африке приказывал отстреливать Сфинксам носы, сей грех черти на телячьей коже записывали как самый ничтожный из всего, что он натворил за свою короткую жизнь.

Вероятно, в этой рецензии я больше сказал о своем отношении к Бонапарту, но ежели б я взялся рассуждать о своем отношении к Сергею Бондарчуку, я б еще больше наговорил.

АПОКАЛИПСИС КАННИБАЛОВ

1113. АНТОНИО МАРГЕРИТИ, «АПОКАЛИПСИС КАННИБАЛОВ», 1980
27.09.2021, ПОНЕДЕЛЬНИК, 00:48

В кои-то веки посмотрел не изощренную французскую байку, а лютый итальянский трэшак. Да еще и с Джоном Сэксоном в главной роли, насчет которого я отсылаю вас, друзья, в Википедию, потому что он нехило отметился в разных культовых боевичках и ужастиках.

Плюс там звучит неплохой фанк с саксофоном, когда-то европейские ваятели трэша обожали использовать такую музыку.

Так вот. Из названия можно сделать вывод, что опять дело разворачивается где-то в джунглях. Не так. То есть присутствуют джунгли в самом начале, это Вьетнамская война, американцы жгут напалмом деревню, а там в яме сидят двое их пленных сослуживцев, которые от голода приучились жрать человечью плоть, вот это и есть каннибалы.

И сюжет работает по принципу «От заката до рассвета» – каннибализм болезнь заразная, нужно остерегаться укусов вьетнамских ветеранов.

Вообще, как и во всех картинах с такой мясорубкой, самое интересное здесь зачин. Потом уже каннибалы пойдут кушать своих жертв, начнется погоня, снято это с поправкой на 1980 год, то есть довольно безалаберно. Лишь жилка ценителя еврохоррора заставила меня всё это безобразие досмотреть. Еще лет десять назад кино прошло бы на ура, но теперь я всяким кино наелся и во время просмотра позевывал.

Да, зачин интересный. Некий капитан, вернувшись с войны, остепенился, но видит по ночам во сне вьетнамские джунгли. Он и сам переживает, и его жена-красавица тоже, а там в соседнем доме еще есть девушка нежного возраста, проявляющая к капитану известный интерес, но офицер верный муж. Ну да, а из психиатрической лечебницы выходит недолеченный сержант, и всё такое, но это не спойлер, это только пересказ зачина.

Короче, щенячьего восторга по поводу подобного трэша я давно не испытываю. Если кого-то заинтересовал – хорошо; если нет, то и не беда, как в старину русский мужик говаривал.

ИЗ СТАРЕНЬКОГО

КАК ЧЕРЧИЛЛЬ СИГАРЫ ДОМА ЗАБЫЛ

В субботу Черчилль был приглашен к мисс Грейди. Черчилль чрезвычайно любил коротать у нее вечера. Это была шестидесятипятилетняя старушка, которая, как казалось премьеру, олицетворяла собой Британию. Ее манеры, ее привычки, ее иронические суждения и доброжелательность импонировали многим. Черчилль мог болтать с ней часами. Они пили бренди, которое, по словам мисс Грейди, было ничуть не хуже этого ужасного армянского коньяка, обсуждали политику и литературные новости… Как и всякому много работающему человеку, премьеру требовалась отдушина, и этой отдушиной стали для него посиделки в уютном домике мисс Грейди.

…За рулем находился бессменный шофер Черчилля Уинслоу, мисс Грейди жила на отшибе. Автомобиль покачивало, через десять минут Черчилль решил закурить. Оп! Он забыл дома сигары. «Вот паскудство! – подумал он. – Неужто я старею? Я ведь не из тех, кто забывает сигары дома».

Мисс Грейди не курила и не держала у себя табаку. Но в те времена курильщиков никто не шельмовал, и премьер запросто дымил в ее гостиной. Мисс Грейди это даже нравилось: от сигар исходил мужественный запах; так и пристало пахнуть истинным вершителям судеб человеческих.

- Вот что, – сказал Черчилль Уинслоу, когда они подъехали, – немедля мчи в лавку к Спинелли и привези мне коробку Гетеры Эсмеральды. Постарайся управиться в четверть часа.

И Уинслоу умчал.

Ага! Как же! В лавке его ждало такое, что он и в три часа не управился. Сейчас я вам расскажу об этом. За прилавком стояла лукавая Дженни О’Нил, взаимности которой несчастный Уинслоу, часто сюда заезжавший, добивался вот уже два года. А Дженни ему не давала, но вот именно сегодня по женской прихоти решила дать, и Уинслоу, хмельной от свалившегося на голову счастья, решил, что теперь хоть трава не расти, пусть Черчилль его увольняет, но он уж возьмет свое.

И брал, и брал, и не уставал, там в задней комнатке, а за прилавком никто не следил, и если бы сюда вошли воры, они смогли бы унести даже несгораемый шкаф.

- Но дорогой Черчилль, – спросила мисс Грейди, подливая в чашку из молочника, – отчего ж вы не курите?
Злющий-презлющий Черчилль не мог сказать, что забыл сигары дома, это ударило бы по его авторитету. Одно он мог сказать точно: когда Уинслоу все же объявится, он перестанет быть добрым Черчиллем, а превратится в кровожадного Сталина и лично расстреляет шофера и даже разыщет для этой цели настоящий маузер.

Да, друзья мои, Черчиллю безумно хотелось курить, но приходилось терпеть. Вот так.

13.12.2019

ПРОКЛЯТАЯ ЛЮБОВЬ ЛЕЙЗЕНБОГА

1108. ЭДУАР МОЛИНАРО, «ПРОКЛЯТАЯ ЛЮБОВЬ ЛЕЙЗЕНБОГА», 1991
12.09.2021, воскресенье, 23:43

А вот это отличнейшее кино с чертовщинкой. В главных ролях Мишель Пикколи и Анук Эме. Перед нами Вена во всем ее блеске. Красивые аристократы посещают Оперу, где царит божественная Клэр. У Клэр, как у женщины из богемы, есть привычка заводить любовников, а потом их отфутболивать. Импозантный Леопольд Лейзенбог тоже претендует стать таковым, он безнадежно любит Клэр уже много-много лет. Ничего не получается. Он ходит в оперу, слушает ее голос, у него есть свои поклонницы, но сердце принадлежит жестокой диве. И таким манером проходит сколько-то времени.

На горизонте новый соперник – уж не помню, герцог он или князь. Он навсегда похищает сердце обворожительной Клэр, теперь ей нет нужды в любовниках, она выходит замуж. У этого герцога или князя коллекция ритуальных фигурок, он верит в черную магию, в культы вуду и макумба. От него бы бежать куда глаза глядят, но Лейзенбог с ним приятельствует, а Клэр без ума от мужа. И случается, что… Но дальше я ничего не расскажу, а, напротив, обращусь к вам, ребяткинз, с предложением: посмотрите это красивое костюмное кино, соприкоснитесь с нечеловеческой любовью, насладитесь игрой великого Пикколи.

Он играет крутого мужика. Там есть сцена дуэли, ни один мускул не дрожит на лице. Женщины его обожают и спят с ним, даже зная, что он любит оперную диву. Правда, мне не удалось идентифицировать время действия. Судя по автомобилям, в которых разъезжают богатые бездельники, Первая мировая война кончилась… Намеков на политическое события я не заметил. Всего лишь цветущая Вена, столица великого искусства. Съемки выступлений певцов очень хороши. Лейзенбог обыкновенно сидит в ложе с спутницей, которая не хочет его бросить, хотя он и пялится только на Клэр. Но погодите… Не зря герцог или князь держит дома колдовские фигурки. В этой Вене надо держать ухо востро. А впрочем, вы сами все поймете, коль скоро я вас, ребяткинз, заинтересовал.

ИЗ СТАРЕНЬКОГО

342. ЛУИДЖИ КОМЕНЧИНИ, «БОЖЕ МОЙ, КАК НИЗКО Я ПАЛА!», 1974
21.07.2015, вторник, 19:38

Месяц назад, 22 июня 2015 года, в Италии скончалась одна из самых красивых актрис европейского кино, Лаура Антонелли. Ей было 73 года. Я узнал об этом случайно, заглянув в Википедию. Я всегда очень любил смотреть фильмы с участием Антонелли. Она много снималась в незамысловатых итальянских комедиях, а в 1976 году сыграла главную роль в «Невинном», последнем шедевре Висконти, да так убедительно, что с тех пор никто не сомневался в ее высоком даре. Фильм Луиджи Коменчини «Боже мой, как низко я пала!» это эротическая комедия. Вообще итальянские эротические комедии довольно грубы, разве что откровенных сцен в них всегда немного… Но Луиджи Коменчини это не Серджо Мартино, он взял планку повыше. Его картина на редкость изящна и близка, скорее, к французским образцам.

Изящный француз здесь тоже присутствует. Это Жан Рошфор, играющий ловкого обольстителя. Другого обольстителя играет Микеле Плачидо. Ловеласам есть откуда взяться: сейчас я обозначу сюжет, и вы увидите, что без них обойтись было трудно. Итак, начало XX века, на острове Сицилия играют свадьбу: прекрасная Эуджения (Антонелли) выходит замуж за какого-то козла. Новобрачные ждут первой ночи и вот уже хотят приступить к делу, но тут лакей приносит телеграмму. Выясняется, что молодожены брат и сестра. Полный облом. И вот муж-брат решает, что его жена-сестра останется девственницей до смерти. Решение разумное, потому что кругом католическая Италия, развестись нельзя, и вообще ничего нельзя. Ну, мужу-козлу, конечно, можно. Однако речь здесь не о нем, а о прекрасной Эуджении, которая с ума сходит от вожделения к мужчинам. Вдобавок к этому все вокруг увлекаются модным писателем Габриэле д’Аннунцио. Все читают его книги, в которых он провозглашает свободу плоти и призывает нарушать запреты. Такова завязка.

По иронии судьбы два года спустя Антонелли снялась в том самом «Невинном» Висконти, которого он сделал по одноименному роману д’Аннунцио. Так что идеи о преодолении запретов она впитала вполне. Я, к сожалению, не знаком с биографией Антонелли, лишь знаю скудные факты, вычитанные в Википедии. Но и этих фактов достаточно, чтобы понять, что в жизни она хлебнула с лихвой… Я любуюсь ее героинями, которых она воплотила на экране. Мне не нужно знать, была ли она стервой или добродушной красоткой. В кино она могла быть и такой и эдакой. Бог наделил ее красотой, но со временем красота ушла (в Википедии написано, как именно). Она так и осталась символом безумных 70-х, когда и литература, и живопись, и музыка, и кино были значительно откровеннее и смелей, чем в наше политкорректное время. Жалеть о тех временах глупо, но впитывать ту атмосферу нужно, потому что мы слишком закрепощены и это не идет нам на пользу. Впрочем, всяк живет как хочет. И еще. Я не могу сказать, что меня потрясло известие о смерти Лауры Антонелли, все же я не до такой степени чувствителен. Но коль скоро ее уж нет на свете, хочется верить, что она сумела прожить бурную и интересную жизнь. Такие дела.

АРИСТОКРАТЫ. 5

ЧАСТЬ 3

Санкт-Петербург, будуар русской императрицы. Императрица в пеньюаре и легкой накидке сидит за столиком и что-то пишет. Рядом навытяжку стоит Саврас. Императрица не обращает на него внимания, погруженная в работу. Внезапно она вскидывает голову и задумчиво смотрит на Савраса.

ИМПЕРАТРИЦА. А скажи мне, Саврас, какое слово сейчас более в ходу: «ярый» или «пылкий»?
САВРАС. Это, Ваше Величество, смотря о чем речь…
ИМПЕРАТРИЦА. Ну, скажем, речь идет о вольной виноградной лозе.
САВРАС. С вашего позволения, она юркая или стремительная.
ИМПЕРАТРИЦА. Ха-ха-ха! Юркая! Это словечко мне нравится, но оно скорее подходит к форели.
САВРАС. Не смею возражать!
ИМПЕРАТРИЦА. Ладно, я еще подумаю. Я все же оставлю слово «ярый», в нем есть мощь, коя требуется для моей повестушки. Ты прочитал Расина, как я тебе велела?
САВРАС. Так точно! Прочел!
ИМПЕРАТРИЦА. Тогда докладывай, что ты уяснил из его трагедий?
САВРАС. Я, Ваше Величество, так понял, что жизнь есть череда докук.
ИМПЕРАТРИЦА. Каких еще докук?
САВРАС. Ну вот, ежели моя жинка отправляет меня колоть дрова, то это пренеприятнейшая докука. А каково лихому молодцу на плахе? Ему докука ишшо плоше.
ИМПЕРАТРИЦА. Стой, стой!! Ты сказал «лихому». Вот это-то словцо я и искала, его и сделаю эпитетом. А Расина ты, я вижу, не читал…
САВРАС (вздыхает). Грешен, матушка.
ИМПЕРАТРИЦА. Но ты хоть пятен от кофею на страницах не оставил?
САВРАС. Я ведь кофей совсем и не пью, Ваше Величество! Осмелюсь доложить, бесполезный напиток!
ИМПЕРАТРИЦА. Эх, что с тебя взять? Доложи мне, Саврас, об аглицком художнике.
САВРАС. Сидит на хлебе и воде, Ваше Величество!
ИМПЕРАТРИЦА. Вы его не потрепали?
САВРАС. Приказу не было, а сами не решились – важный ить щеголь… Прошка, конечно, отвесил ему две плюхи.
ИМПЕРАТРИЦА. Добро! Веди его сюда, пришла пора мне с ним побеседовать.
САВРАС. Прикажете его побрить? У него за месяц дюже бородищща отросла.
ИМПЕРАТРИЦА. Пустое, веди как есть.
САВРАС. Слушаюсь!
ИМПЕРАТРИЦА. Да, вот еще, прихвати книгу Расина и читай ее, покамест будешь на часах за дверьми стоять. Потом спрошу с тебя.
САВРАС. Слушаюсь!

Императрица одна.

ИМПЕРАТРИЦА. Что ж, нужно распробовать этого художника. Будем надеяться, он не хам. Посмотрим, каковы его гордость и достоинство… (Перебирает в руках колоду карт.) Можно и простить его, коли это правда, что он карты никому не показывал. Какой же первый вопрос задать ему? Ежели он будет держаться с подобострастием, как гнусный червь, то разговор будет короток, он живо поступит в распоряжение Савраса, вот только я уж не буду запрещать лупцовки. Но что-то мне подсказывает, что это крепкий орешек. Как там бишь докладывал покойный Ворвань? От вина не пьянеет, женщинами его не приманить, деньгами почти не интересуется. Вот оно это «почти»! Пусть ты и не пьешь, и на баб не падок, но касаемо денег всегда «почти» остается. Ужель одни деньги продлевают жизнь нашу грешную, дороже коей ничего и на свете нет? Хотя зачем я вру? Это для него, мещанина, жизнь всего дороже, а вот нам, потомкам благородных кровей, совсем иные идеалы видятся. Вот в чем разница! Уж на что был Ворвань низок, но ведь испил яд, когда я рекла, что свой долг пред Отчизной он исполнил вполне и боле нет в нем нужды. Да… Ворвань был аристократом. Он видел колоду, он понял, за что идет на смерть, но не жалко его, у меня еще с десяток таковых удальцов. А Блейк… Каков же будет Блейк?

Входят Саврас и Блейк. Блейк в нательной рубахе и черных панталонах, его борода топорщится.

ИМПЕРАТРИЦА. Саврас, поди, стань на часы, но распорядись еще насчет кофею и горячих сластён. Не откажетесь от чашечки… Как бишь вас?
БЛЕЙК (отвешивает легкий поклон). Питер Блейк к вашим услугам.
ИМПЕРАТРИЦА. О! Питер! Хорошее имя! Я соблюду этикет – буду называть вас мистер Блейк.
БЛЕЙК. Сочту за честь, Ваше Величество.
ИМПЕРАТРИЦА. Саврас, ты слышал? (Саврас уходит.) Мистер Блейк, сделайте одолжение, присядьте на стульчик.
БЛЕЙК. Благодарю.
ИМПЕРАТРИЦА. Как вам понравился Петербург?
БЛЕЙК. Красивый город, Ваше Величество.
ИМПЕРАТРИЦА. И только? Вы же художник, у вас оригинальный взгляд на явления.
БЛЕЙК. Не было достаточно времени, чтобы изучить.
ИМПЕРАТРИЦА. Что же вы делали целый месяц?
БЛЕЙК. Мне нездоровилось.
ИМПЕРАТРИЦА. Ай-яй-яй. Что с вами?
БЛЕЙК. Ничего особенного, английский сплин.
ИМПЕРАТРИЦА. Но теперь, мистер Блейк, я надеюсь, всё в порядке?
БЛЕЙК. О да, Ваше Величество.
ИМПЕРАТРИЦА. Впрочем, если вы хотите, мы можем перенести беседу еще на месяц.
БЛЕЙК (холодно). Если таково желание Вашего Величества, то я готов подождать.
ИМПЕРАТРИЦА. Браво, мистер Блейк! Вот таким я и представляла настоящего художника! Гордости как у герцога!
БЛЕЙК. Я, право, не знаю, что ответить.
ИМПЕРАТРИЦА. И не нужно. Коли нет охоты отвечать, можно просто поддержать small talk. А я, видите, спозаранку занялась сочинительством. Я тоже не чужда искусству – я пишу повесть о похождениях вавилонского витязя Радомила и прекрасной невольницы Златы.
БЛЕЙК. Я наслышан о том, что вы любите литературу.
ИМПЕРАТРИЦА. Вы, мистер Блейк, ведь и о многом другом наслышаны…

Входит Саврас с подносом, на котором кофе и сладости.

ИМПЕРАТРИЦА. Спасибо, Саврасушка…
САВРАС (громогласным басом). Рад стараться!
ИМПЕРАТРИЦА. Ступай, почитай книжку. (Саврас уходит.)
БЛЕЙК (насмешливо). Оно читает книги, Ваше Величество?
ИМПЕРАТРИЦА (ласково). А вот дерзить, мистер Блейк, не надо. Пусть даже вы и знаете моего Савраса не с лучшей стороны.
БЛЕЙК. Простите меня.
ИМПЕРАТРИЦА. О чем бишь мы? Так вот: вы, судя по этой колоде карт, наслышаны о многом. Занятная колода, я даже хотела разложить на ней пасьянс. Не посоветуете, какой лучше подойдет?
БЛЕЙК. Пасьянс Спрут, Ваше Величество!
ИМПЕРАТРИЦА. Я о таком не слышала… Вы меня научите?
БЛЕЙК. С радостью.
ИМПЕРАТРИЦА. Но сперва отведайте этих сластён. Это хорошее лакомство, а вы голодны.
БЛЕЙК. Нисколько, Ваше Величество.
ИМПЕРАТРИЦА. Тогда скажите, как разложить карты?
БЛЕЙК. Наверх лягут четыре туза, Ваше Величество.
ИМПЕРАТРИЦА. Так… (Раскладывает.)
БЛЕЙК. Под тузами дамы.
ИМПЕРАТРИЦА. А как же короли?
БЛЕЙК. Дамы не ложатся под королей, они ложатся под тузов.
ИМПЕРАТРИЦА. Вот как? Интересное наблюдение. (Раскладывает.)
БЛЕЙК. Но…
ИМПЕРАТРИЦА. Вы правильно осеклись – бубновой дамы не хватает. Я ее спрятала.
БЛЕЙК. Разрешите, я сделаю глоток кофе…
ИМПЕРАТРИЦА. Сделайте одолжение, раз уж с пасьянсом не вышло.
БЛЕЙК (пьет кофе). Изумительный вкус.
ИМПЕРАТРИЦА. Заешьте сластёной.
БЛЕЙК. О, благодарю…
ИПЕРАТРИЦА. И все-таки, как получилось, что о колоде карт, которую не видел никто, кроме меня и вас, слышала вся Англия и вся Россия?
БЛЕЙК. Колоду видел еще господин Ворвань…
ИМПЕРАТРИЦА. Кстати, не был ли он чересчур груб?
БЛЕЙК. О нет, Ваше Величество.
ИМПЕРАТРИЦА. Впрочем, сейчас это значения не имеет; Ворвань приказал долго жить. Но ответьте же на мой вопрос.
БЛЕЙК. Я нарисовал эти карты и надежно их спрятал. Однажды ночью, лежа в постели со своей возлюбленной, я сболтнул ей о колоде. Она потребовала, чтобы я показал ее, но я был тверд. Она ничего от меня не добилась, но слухи пошли именно от нее. Кстати, она изображена тут. Дама треф.
ИМПЕРАТРИЦА. Сейчас посмотрим… (Смотрит на даму треф.) Ничего особенного! Я бы назвала ее дурнушкой!
БЛЕЙК. А потом колодой заинтересовался господин Ворвань, с которым я свел знакомство на выставке… Карты были спрятаны очень хорошо, но Ворвань все-таки их нашел. Не представляю, как у него это получилось…
ИМПЕРАТРИЦА. Ворвань знал свое дело.
БЛЕЙК. Я рассказал всё как есть. Теперь, Ваше Величество, мне остается только дожидаться своей участи.
ИМПЕРАТРИЦА. Вам бояться нечего. Но вы не должны распускать язык даже со своими любовницами!
БЛЕЙК. Я хорошо усвоил этот урок, Ваше Величество.
ИМПЕРАТРИЦА. Скажите мне еще вот что: почему дамы не ложатся под королей?
БЛЕЙК. Это очень просто: короли их недостойны.
ИМПЕРАТРИЦА. Но разве короли не ставят благородство выше жизни?
БЛЕЙК. Это не то же самое, что ставить выше жизни искусство. Вы меня поймете, вам ведь дорога ваша повесть о Радомиле и Злате.
ИМПЕРАТРИЦА. Пожалуй… Вы ловко отвечаете, мистер Блейк. Расскажите мне, как вы сочиняете образы.
БЛЕЙК. По правде, это похоже на магию…
ИМПЕРАТРИЦА. Я вас понимаю. Ничем, кроме магии, нельзя объяснить, например, тот факт, что своего Радомила я изобразила лишь с одним глазом; второй же он потерял в сражении.
БЛЕЙК. Я хотел бы, Ваше Величество, прочесть вашу повесть.
ИМПЕРАТРИЦА. Пока мы это отложим. Но ведь и у вас в колоде магия… Откуда вам известно о тайных знаках на моем теле? А ну отвечайте, Блейк. От этого ответа очень многое зависит.
БЛЕЙК. Но это только моя фантазия…
ИМПЕРАТРИЦА. Не гневите свою судьбу, щенок! Я требую правды!
БЛЕЙК. Хорошо. Мой далекий пращур рассказывал своим детям – а от них через потомков это дошло и до меня – что однажды ему довелось разделить ложе с царицей цариц Клеопатрой. У Клеопатры было обыкновение наутро казнить своих мужчин, но моего пращура она не казнила, наказав ему передать в грядущее о том…
ИМПЕРАТРИЦА. О Боже!
БЛЕЙК. Да, о тайных знаках на ее теле.
ИМПЕРАТРИЦА. Ну! Дальше!
БЛЕЙК. Солнце на груди, месяц на животе и по звезде на внутренних сторонах бедер.
ИМПЕРАТРИЦА. Господи! Но это значит, что я веду свой род от самой Клеопатры! Милый Блейк! Никто еще меня так не радовал! Я скрывала свои знаки, впуская к себе любовников лишь в кромешной тьме, но теперь… Ваша колода карт… Неслыханно! Я потомок божественной Клеопатры!
БЛЕЙК. Это воистину так.
ИМПЕРАТРИЦА. Вы вправе просить от меня всего, что угодно! Абсолютно!
БЛЕЙК. Есть только одно сокровище, которым истинная Королева может поделиться с пылким художником!
ИМПЕРАТРИЦА (покраснев). Я поняла. Саврас!

Входит Саврас.

ИМПЕРАТРИЦА. Вот что, Саврас, иди отсюда прочь и накажи остальным, чтобы не смели ко мне стучаться. Сегодня меня ни для кого нет. Если хоть кто-то посмеет поскребстись в дверь, он будет тут же казнен. Понял, дурак?!!
САВРАС. Как не понять? Слушаюсь!
ИМПЕРАТРИЦА. А теперь сгинь!

Саврас испаряется. Императрица ложится на кровать.

ИМПЕРАТРИЦА. Милый Блейк, ну поди ж сюда! Целуй меня, я сгораю от желания!
БЛЕЙК. Я уже здесь. Я хочу снять чулок с вашей ножки…
ИМПЕРАТРИЦА. Да! Раздень меня всю! Ты единственный, кто будет лицезреть тайные знаки…

Блейк между тем обхватывает чулком ее шею и душит. Императрица мертва. Блейк подходит к окну, выпрыгивает наружу, долго бежит, потом осматривается, убеждается, что погони нет, и беспечно идет по Невскому прошпекту.

К О Н Е Ц

04.07.2019 – 21.10.2019

МАДАМ ДЕ...

1105. ЖАН-ДАНИЭЛЬ ВЕРХАК, «МАДАМ ДЕ…», 2001
04.09.2021, субботка, 23:04

«Графиня изменившимся лицом бежит пруду». Именно так можно охарактеризовать посыл авторов фильма, а среди них наш любимый Жан-Клод Каррьер – автор сценария. Итак, 1933 год, Париж, семейная пара – генерал лет пятидесяти и его жена графиня лет тридцати. Жан-Пьер Марьель и Кароль Буке во всей красе. Графиня тайком от мужа приносит ювелиру свадебный подарок – серьги с бриллиантами. А потом… Серьги переходят из рук в руки, в семье же генерала начинается кутерьма, и всё это на фоне переговоров в Виши и еще где-то. Люди не подозревает, что 1933 год окажется роковым для Европы, пары из высшего света хотят блистать, дамы хотят носить дорогие серьги, мужчины хотят носить дам на руках.

И вот представьте себе этого генерала – он больше обеспокоен будуарными интригами, нежели расстановкой политических сил в мире. Он моложавый усатый офицер. Его жена шикарная дама, а среди таких семей галантность превыше всего. И если бушуют страсти, то нужно изображать их красиво, не теряя чувства собственного достоинства, хотя у них там об этом чувстве весьма своеобразные представления.

История на диво изящна и изрядно душещипательна. Это не придумка Каррьера, фильм снят по роману Луизы де Вильморен 1951 года и является римейком картины Макса Офюльса с Даниэль Дарьё и Витторио де Сикой в главных ролях. Но сюжет захватывает настолько сильно, и кино снято так убедительно, что коротать за ним вечер просто царское дело. Я посмотрел его вместе с мамой и наблюдал за тем, как она, затаив дыхание, наблюдает разворачивающуюся драму. А ведь это всего лишь история о двух сережках, кои совершают свое путешествие по рукам напыщенных кавалеров и светских львиц.

АРИСТОКРАТЫ. 3

Входит Семен Андреич Ворвань.

ВОРВАНЬ. Ба! Ба! Фа!
ДЮКАНЖ (вскакивает). Князь Ворвань! Вот хорошо-то! Давайте облобызаемся по-русски – троекратно!

Лобызаются.

ГАЛСТУК (приподымается). Сердечно рад. Прошу вас, князь, располагайтесь. (Кричит) Макс! принеси еще один прибор!

Ворвань садится.

ДЮКАНЖ. Ну что, князь? Не покусали ли вас волки, когда вы в санях мчали по заснеженным просторам Московии?
ВОРВАНЬ. Какие там волки! Вот даже эдакого кутенка не встретил!
ДЮКАНЖ. А не потревожил ли вас часом русский лесной царь Михайло Потапыч?
ВОРВАНЬ. Русские медведи сейчас в спячке.
ДЮКАНЖ (разочарованно). Ну хоть метель сделалась?
ВОРВАНЬ. И метели не сделалось.

Макс приносит прибор и вино.

ГАЛСТУК. Ради бога, угощайтесь, князь.
ДЮКАНЖ. Или вы предпочитаете водку?
ВОРВАНЬ. Отчего же? Хороши и водка и вино.
ГАЛСТУК. Что вы привезли из новостей?
ВОРВАНЬ. Новостей решительно нет, зато я привез бочку икры. Пошлите вашего человека вниз, пущай прикатит.
ГАЛСТУК. Макс, ты слышал?
МАКС. Слушаюсь (исчезает).
ДЮКАНЖ. Нет ли в Московии экономических потрясений?
ВОРВАНЬ. Зачем же? Все идет своим чередом.
ДЮКАНЖ. Это я к тому, не пришлось ли упразднить крепостного права… Это ваше крепостное право просто прелесть!
ГАЛСТУК. Дюканж, неужели вы снова будете говорить о женщинах?
ДЮКАНЖ. А как же? Не просто о женщинах, о русских женщинах! Я был года два тому в Московии, меня принимал помещик Кульге. У него четыре тысячи душ, мы только и знали, что ездили по деревням да выбирали девок…
ВОРВАНЬ. Если уж на то пошло, драгоценнейший Дюканж, то не там вы искали развлечений. Русские дворяночки-то почище будут.
ГАЛСТУК. Ага! Признайтесь, Дюканж, что дворянок-то вы и упустили!

Дюканж смущенно молчит.

ВОРВАНЬ. А я вышел в отставку, однако ж Питер не покинул. Купил пятиэтажный дом в Морской, а сейчас путешествовать захотелось. Дай, думаю, навещу своих аглицких друзей. И очень кстати застал здесь Дюканжа.
ДЮКАНЖ. Давайте, князь, всласть напьемся вина. Я знаю что никто не умеет гулять так, как русский барин! Вы, русские, гуляете напропалую!
ВОРВАНЬ. Я бы и рад, да вот в последнее время дает о себе знать селезенка. Лекарь прописал воздержание.
ДЮКАНЖ. Лекари это вздор! Вы слышали о Теофиле из Ляйпцига? Только и знал, что пускать кровь и еще запрещал кушать молочный суп. Уморил полгорода и переселился в Богемию.
ВОРВАНЬ. Я и сам не сторонник диет, но после третьего штофа проклятая селезенка так и свербит.
ДЮКАНЖ. Подобное надо лечить подобным.
ВОРВАНЬ. Вы думаете, я не пробовал? Чуть Богу душу не отдал. Теперь не больше трех штофов, да и то лишь в те дни, когда играю в штос.
ГАЛСТУК. А как поживает княгиня?
ВОРВАНЬ. Благодарю, княгиня вполне довольна жизнью. Ее заботы сейчас направлены на то, чтобы женить нашего старшего сына. Сговорились, было, с Чернышевыми, да они всё не могут собрать приданого.
ГАЛСТУК. Сколько же, позвольте, вашему Андрэ?
ВОРВАНЬ. Уж девятнадцать.
Д\ЮКАНЖ. А приданое вы возьмете душами?
ВОРВАНЬ. Не менее восьмисот нужно взять, дорогой Дюканж.
ДЮКАНЖ. Как там у вас говорят?.. вот канальство: забыл русское словцо. Постойте… А! Вольгота! Да-да! Вольгота вашему Андрэ.
ВОРВАНЬ. Между нами говоря, мой Андрюша уже заделал близнецов нашей крепостной горничной. Жениться на ней хотел! Пришлось припугнуть его лишением наследства и высечь ремнями от той сабли, что пожаловал мне фельдмаршал.
ДЮКАНЖ. Разумно.
ГАЛСТУК. Да. Действительно разумно.
ВОРВАНЬ. А вы, господа, счастливы ли со своими женами?
ГАЛСТУК. Я очень.
ДЮКАНЖ. Мои померли, все пять, я вдов.
ВОРВАНЬ. Это, поверьте мне, не беда.
ДЮКАНЖ. Разумеется. Вольгота вдовцу!
ГАЛСТУК. Однако ж, князь, вы ведь не из одной только праздности приехали сюда? Должно быть, выгодная негоция…
ВОРВАНЬ. Нет-с. Никаких негоций. Я князь, а не купец. Да, моя земля родит хлеб, но хлебом занимается управляющий. А я, помимо того, что приехал в Англию ради друзей, хочу посетить выставку модного Питера Блейка. И готов рассказать почему.
ГАЛСТУК. Сделайте одолжение.
ВОРВАНЬ. Мне говорили, что Блейк нарисовал диковинную колоду карт, где все короли – всамделишные монархи, а валеты храбрые офицеры. Но меня смущают дамы. Три дамы у него это известные куртизанки, но дама бубен почему-то наша матушка-императрица.
ГАЛСТУК. Здесь все слышали об этой колоде, но штука в том, что Блейк ее никому не показывает.
ДЮКАНЖ. Черт, я бы дорого дал, чтобы глянуть на сию колоду.
ВОРВАНЬ. В конце концов Блейку придется ее мне показать. Дело идет о чести моей государыни – вдруг он изобразил ее в неподобающем виде? – я должен увидеть колоду, а по возвращении домой рапортовать об увиденном в тайной канцелярии.
ГАЛСТУК. А какова будет участь Блейка, если увиденное вам не понравится?
ВОРВАНЬ. Тут все просто. Я силком приволоку его на корабль и отвезу на Русь вместе с колодой. Пущай держит ответ перед императрицей.
ДЮКАНЖ. Вы не сочтите за оскорбление, любезный Ворвань, но о вашей матушке-императрице давно ходят самые пикантные анекдоты. Ни к чему и за примерами ходить. Мой товарищ по полку, чьего имени я называть не буду, приезжал в Московию, а после хвалился, будто ему удалось сосчитать родинки на ее белоснежной ж…
ВОРВАНЬ (перебивает). Довольно, Дюканж! Именно за оскорбление я ваши гнусные слова и сочту!
ГАЛСТУК. Успокойтесь, господа…
ВОРВАНЬ. Никаких!
ДЮКАНЖ. Да что вы распыляетесь, Ворвань? Монархи такие же дворяне как и мы. Говорить об их альковных похождениях вполне позволительно.
ВОРВАНЬ. Нет-с, не такие же! Они Божьи помазанники!
ДЮКАНЖ. А Бога нет.
ГАЛСТУК. Уймитесь уже, Дюканж!
ВОРВАНЬ. Довольно! Дюканж, я вызываю вас на дуэль! Стреляться мы будем немедленно и здесь же! С трех шагов! Вот вам! (Отвешивает Дюканжу пощечину.)
ГАЛСТУК. Что скажете, Дюканж? Вы аристократ, вам теперь нельзя увильнуть.
ДЮКАНЖ. Отчего же? Я готов стреляться, пусть и с трех шагов. Вот только князь Ворвань, ударив меня по щеке, потревожил мне зуб с дуплом, и теперь он разболелся так, что у меня рябит в глазах и я ничего не вижу. Я и рад бы стреляться, да не могу. Придется ждать, когда утихнет боль в зубе, а зубная боль, как известно, может тянуться долгие месяцы. Вот такая комиссия.
ВОРВАНЬ (немного успокоившись). Вот незадача.
ГАЛСТУК. Да уж.

Входит Пестель.

ПЕСТЕЛЬ. Господа, у нас неприятность.
ГАЛСТУК. Что еще случилось?
ПЕСТЕЛЬ. На большой лестнице лежит лопнувшая бочка с икрой – все ступеньки в икре. А рядом мертвый дворецкий Макс, его манишка задрана и напоказ выставлен живот с развязанным пупком. Вот не поверите – в брюхе пустая дыра, а пуповина свисает, как бечевка. Я вижу такое впервые, я не знал, что пупок может развязаться.
ГАЛСТУК. Ага!
ПЕСТЕЛЬ. Что «Ага!»?
ГАЛСТУК. На пустом месте человек помер от неизвестного науке явления. Это ли не подтверждение тому, что я давеча говорил вам об агностицизме?
ПЕСТЕЛЬ. Не знаю, пусть это и удивительно, но оно меня не убеждает. Надо нанять какого-нибудь бродягу, чтобы он вынес труп.
ГАЛСТУК. Вначале нужно решить другой вопрос.
ПЕСТЕЛЬ. Что за вопрос?
ГАЛСТУК. Видите ли, князь Ворвань и герцог Дюканж надумали стреляться с трех шагов, но у Дюканжа некстати разболелся зуб, и теперь непонятно, что делать.
ПЕСТЕЛЬ. А из-за чего ссора?
ГАЛСТУК. Дюканж нелестно отозвался о русской императрице.
ПЕСТЕЛЬ. Понимаю. У меня есть решение этого вопроса.
ВОРВАНЬ. Говорите, Пестель, мне нужна определенность, потому что уже очень хочется стреляться.
ПЕСТЕЛЬ. Стреляться вы не будете, потому что больной зуб это уважительная причина. Получается, что Дюканж дает вам фору, а так нечестно.
ВОРВАНЬ. Да-да, мне не нужна фора.
ПЕСТЕЛЬ. Позвольте я объясню. Дуэль с трех шагов подразумевает, что как минимум один из противников погибнет. А мы сделаем вот что: я подам вам два стакана воды, в один из которых будет влит яд. Тогда один из вас точно умрет. От вас, господа, требуется всего лишь выбрать, кто какой стакан опорожнит.
ГАЛСТУК. Браво, Пестель, это остроумно. Но в моем доме нет никакого яда.
ПЕСТЕЛЬ. Я всегда ношу при себе смертельную пилюлю, вот она – на цепочке моего брегета (показывает).
ВОРВАНЬ. Милый Пестель! Но зачем вы носите это с собой?
ПЕСТЕЛЬ (холодно). Джентльмен не может знать, когда возникнет нужда в быстрой смерти.
ГАЛСТУК. Однако!
ПЕСТЕЛЬ. Что вы хотите сказать, Галстук?
ГАЛСТУК. Я вас недооценивал. Я в восхищении, потому что не ожидал от вас такого.
ПЕСТЕЛЬ. И все-таки это не делает меня агностиком.
ГАЛСТУК. Мы сейчас оставим этот спор. Поскольку Макс помер, а Лийза сидит в меблированных комнатах, я прошу вас, Пестель, принести два стакана, один из которых окажется роковым.
ПЕСТЕЛЬ. Ждите меня! (Уходит за стаканами.)
ГАЛСТУК. Ну-с, Ворвань и Дюканж, вы принимаете условия?
ДЮКАНЖ. Да.
ВОРВАНЬ. Естественно! Я буду счастлив умереть за государыню.
ГАЛСТУК. Это слова истинных аристократов.
ВОРВАНЬ. Трусов среди нас нет.

Возвращается Пестель.

ПЕСТЕЛЬ. Вот два стакана. Выбирайте.
ВОРВАНЬ. Я беру тот, что справа.
ДЮКАНЖ. Но я тоже хотел взять тот, что справа.
ГАЛСТУК. Этот момент мы не продумали, но кому-то придется взять тот, что слева.
ДЮКАНЖ. Почему, собственно? Я имею все права на правый!
ВОРВАНЬ. Я тоже.
ПЕСТЕЛЬ. И ни один из вас не отступится?
ДЮКАНЖ. А с какой стати? Я хочу правый.
ВОРВАНЬ. А я вообще никогда не отступаю от своих слов.
ПЕСТЕЛЬ. Прекрасно. Тогда пусть каждый сделает по большому глотку из этого стакана. Либо вы оба умрете, либо останетесь в живых. У дуэли вполне мог бы быть и такой исход. И первым пусть пьет Дюканж – я говорю это, чтобы больше разногласий не возникало.
ДЮКАНЖ. Ну что ж… (отхлебывает из стакана).
ВОРВАНЬ. Ну, с Богом! (Отхлебывает.)
ПЕСТЕЛЬ. Яд действует быстро, смерть не заставит себя долго ждать. Сейчас я медленно сосчитаю до десяти, если за это время вы не умрете, значит дуэль прошла без жертв.
ГАЛСТУК. Считайте!
ПЕСТЕЛЬ. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Всё! Господин Ворвань, вы удовлетворены?
ВОРВАНЬ. Вполне.
ПЕСТЕЛЬ. А вы, Дюканж?
ДЮКАНЖ. Вполне. Но теперь мне не терпится посмотреть на развязанный пупок. Предлагаю всем пройти на лестницу!
ГАЛСТУК. Что ж, пойдемте!

Аристократы уходят.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ!!!

АРИСТОКРАТЫ. 2

ГАЛСТУК. А все-таки я задел его за живое. Этот Пестель горд; впрочем, граф и должен быть гордым. К тому же упрям. Пока он сопляк, но мне отрадно от того, что именно такие люди приходят на смену молодцам вроде меня. В том, что его мировоззрение изменится в течение следующих десяти лет еще раз пятнадцать, я не сомневаюсь. Мальчишка мечется, ну да я ему не нянька. Его слабость в том, что любой жалкий мещанин на его дороге сможет произвести смятение в его уме. Он-то, конечно, отхлещет мещанина ножнами, но будет думать, много думать над тем, что услышал. Впрочем, что мне до этого Пестеля? (Подходит к книжному шкафу.) Так-так… Рабле, Мопассан, Вальтер Скотт… Вздор! Эти тоже с убеждениями. Ага! Фривольный роман маркизы д’Экто! А почему бы и не прочесть? К тому ж у меня нет недостатка в бренди и сигарах. (Берет книгу с полки.)

Входит Анри Дюканж.

ДЮКАНЖ. Великолепный выбор, граф! С этим романом вы проведете сладчайшие часы!
ГАЛСТУК. Дюканж! Вот уж приятный сюрприз! Прошу вас, присаживайтесь, расскажите, что привело вас в наши края?
ДЮКАНЖ. Просто приехал развеяться. В дверях столкнулся с Пестелем, он слишком торопился, но мы обменялись приветствиями. Мне показалось, что он взволнован. Вы наверняка преподали ему один из своих уроков!
ГАЛСТУК. Так, пустяки.
ДЮКАНЖ. А я, представьте, собираюсь наведаться к лондонским проституткам. Мне говорили, что их цены выросли, потому что их терроризирует какой-то Джек-Потрошитель. Теперь большинство не кажет носу из дому, выходят только самые отчаянные, ну и берут дополнительную плату за страх.
ГАЛСТУК. Насколько я вас знаю, Дюканж, вас никогда не беспокоили цены.
ДЮКАНЖ. Еще бы! Спросите у любого парижского ростовщика! Среди них вряд ли сыщется такой, кому бы я не задолжал!
ГАЛСТУК. Вы угощайтесь: вот сигары, бренди… Если вы голодны, я велю зажарить дюжину цыплят.
ДЮКАНЖ. Сигару возьму с удовольствием; не откажусь и от бренди. Но я не голоден – я был в ресторации. Мне подали кусок жесткой говядины, я потребовал высечь повара, но они всего лишь заменили мне блюдо: пришлось отведать форели. Нет, каково? Это ведь неслыханно, челядь вконец обнаглела. Уж я в своем фамильном замке с ними не церемонюсь. С вашего позволения, у меня там оборудована специальная комнатка, кто только там не побывал!
ГАЛСТУК. Увольте, Дюканж, о ваших похождениях вести долетели даже до Лондона. Как ваш Людовик только терпит ваши выходки?
ДЮКАНЖ. Но ведь Его Величество понимают, что наследному герцогу позволено многое. Да, он смотрит на мои шалости сквозь пальцы. У меня есть сила, деньги и власть. Неужели наш добрый король станет на сторону тех, кто довольствуется коркой черствого хлеба?
ГАЛСТУК. Это сказано недурно, но всякая палка о двух концах.
ДЮКАНЖ. Знаю-знаю. Сейчас вы вновь скажете о том, что есть многое на небе и земле, Горацио… Но меня не тянет философствовать. Природа наделила меня возможностью удовлетворять самые изысканные потребности; чего ж еще хотеть?
ГАЛСТУК. Ну хорошо. Тогда расскажите, что нового в Париже.
ДЮКАНЖ. Вот последняя новость – в Париж вернулась Косоглазая Эльза, некоторое время она пробыла на каторге. Это превосходная сводня, она умеет найти таких девочек, что просто пальчики оближешь. В самом злачном квартале сыщет она эдакое чудо, что, право, истинным ценителям трудно держать себя в руках. Она его отмоет, вычистит и за сравнительно небольшую цену отдаст вам. Что и говорить, судьба была неблагосклонна к Эльзе, но теперь она каждый день кушает курицу в супе. У нее несомненные таланты. Я таким манером…
ГАЛСТУК. Полно, герцог, полно. Не таких новостей я от вас ждал.
ДЮКАНЖ. Я не узнаю вас, Галстук. Будь здесь этот щенок Пестель, я бы и словом не обмолвился о Косоглазой Эльзе, но уж вы! Я ведь знаю, что в молодости вы изрядно пошаливали, да и теперь взяли замуж семнадцатилетнюю девицу. Как, кстати, ваша женушка?
ГАЛСТУК. Бодрячком-с… Она без конца заказывает себе новые платья и шляпки и еще всякую дребедень. Так и подобает вести себя молодой жене при богатом муже.
ДЮКАНЖ. Ах, я к своим тридцати семи годам пять раз был женат. Что делать? – медицина в наш жестокий век отнюдь не на высоте. Мои жены мерли как мухи, а теперь я свободен и счастлив!
ГАЛСТУК. Во всяком случае, вы оставили потомство.
ДЮКАНЖ (пренебрежительно). А!
ГАЛСТУК. Ну почему же; моя Бетси до сих пор не забеременела, и меня это волнует.
ДЮКАНЖ. Потомство! Хорошо тому потомству, у которого отец герцог! Мой старший, вообразите, влюбился в смазливую актрисульку и каждый день таскает ей пирожные с моего стола. А я говорю: Куда проще эту дуру похитить, посадить в секретный сарай и продержать дней пять на хлебе и воде. Сразу сделается как шелковая!
ГАЛСТУК (обреченно). Согласен.
ДЮКАНЖ. Конечно, вы согласны! Я всегда говорю разумные вещи, ведь только разум дает нам уверенность в том, что мы можем удовлетворять наши страсти. Мои принципы основаны на знании, это и делает меня счастливым.
ГАЛСТУК. Хм, на знании… А как у вас с верой, Дюканж?
ДЮКАНЖ. Вот! Вы подошли к ключевой теме! Тысячи философов, как древних, так и наших современников, бились и бьются над вопросом, в чем же заключается разница между верой и знанием. Всё впустую! Эти философы попросту ослы, чтобы не сказать большего! Ответ кроется в том, что знание и вера это абсолютно одно и то же! Нечего ломать голову. Это тождественные понятия, я верю в то, что знаю, и наоборот. Это же так просто! Но я чувствую, дорогой Галстук, что вы со мной не согласны…
ГАЛСТУК. Мое восприятие мира несколько сложнее.
ДЮКАНЖ. Манера все усложнять еще никому не принесла пользы.
ГАЛСТУК. Давайте оставим это. Впрочем, если хотите, именно чувство того, что я ничегошеньки не знаю, и делает мою жизнь интересной и насыщенной.
ДЮКАНЖ. Ну вы и загнули! Ну, к примеру, чего вы не знаете?
ГАЛСТУК. К примеру? Что было раньше: яйцо или курица? Держу пари, что и вы не знаете.
ДЮКАНЖ (хладнокровно). Отчего же? Раньше была курица.
ГАЛСТУК (ехидно). Докажите.
ДЮКАНЖ. А потому что курице природа дала силу и власть над яйцом. Яйцо же в своей неподвижности беззащитно.
ГАЛСТУК. Ну… Разве это доказательство?
ДЮКАНЖ. Чем же оно плохо? Вполне весомое доказательство.
ГАЛСТУК. И я опять-таки не спорю.
ДЮКАНЖ. Что с вами? Вы не в настроении дискутировать?
ГАЛСТУК. Я в настроении созерцать.
ДЮКАНЖ. Тогда поедемте со мной к проституткам.
ГАЛСТУК. Созерцание созерцанию рознь.
ДЮКАНЖ. И снова вы неправы! Мужчина должен интересоваться только женщинами, ибо это самое совершенное удовольствие, данное нам природой.
ГАЛСТУК. Какую же роль вы отводите женщине?
ДЮКАНЖ. Ну это совсем просто: ублажать мужчин.
ГАЛСТУК. А как насчет таких, из-за которых мужчины стреляют себе в висок?
ДЮКАНЖ. Таких нужно уметь переиграть. Их нужно безжалостно подчинять себе. В этом тоже скрыто особое удовольствие.
ГАЛСТУК. Позвольте, но если вы интересуетесь только женщинами, зачем же вы изучали военное искусство?
ДЮКАНЖ. Чтобы стать хорошим офицером. Вы спросите: для чего мне это? Отвечу: чтобы воевать; а воевал я ради того, чтобы убивать мужчин; ведь, чем больше я их убью, тем больше женщин мне достанется.
ГАЛСТУК. Право слово, ваша философия сводится к простейшим вещам, но спорить с вами сложнее, чем с Пестелем, а Пестель ведь не мыслит столь лапидарно. Однако давайте все-таки отобедаем, ибо разговоры провоцируют чувство голода. Чревоугодие наверняка стоит в вашей системе ценностей не на последнем месте?
ДЮКАНЖ. Воистину так. Я проголодался.
ГАЛСТУК. Тогда я велю подать говядины. Не такой дрянной, что вы отведали в ресторации, а самой отборной, с кровью.
ДЮКАНЖ. Прекрасно! И вина!

Галстук дергает за шнурок, свисающий со стены, появляется дворецкий.

ГАЛСТУК. Макс, соорудите нам хороший обед. Стейки с кровью, вино, овощи и так далее.
МАКС. Слушаюсь, сэр (удаляется).

Макс спускается в кухню, где его дожидается Лийза, стряпуха.

ЛИЙЗА. Ну что?
МАКС. Давай живо жарь говядины и остальное, как любит наш хозяин. У него гость.
ЛИЙЗА (принимается за дело). Ох!
МАКС. Чего ты разохалась, дуреха?
ЛИЙЗА. Как вспомнила, что ты задумал, так сердце и захолонуло.
МАКС. Тогда молись.
ЛИЙЗА. Да разве можно этакий грех замолить?
МАКС. Можно. Это не грех. Мы живем в нищете, а граф с женой жрут на золотой посуде. Разве ж это справедливо?
ЛИЙЗА. Я уж и не знаю.
МАКС. Ты у меня будешь бриллиантовые ожерелья носить и броши с изумрудами.
ЛИЙЗА. А ну как поймают нас?
МАКС. Даже если так, то ты тут не при чем. Я всё проделаю. Вот смотри, как я ловко придумал: вот эту свечку я сегодня же суну в канделябр в господской спальне. Они ее зажгут и задохнутся, потому как свеча отравлена. Я тут же приду в спальню и выну огарок, а на его место поставлю другой, безвредный. А потом я просто достану деньги из тайника, но не все, а ровно столько, сколько нам хватит на безбедную жизнь в Северных Штатах. Никто не будет их считать, граф никому не рассказывал, сколько у него денег. Никто и не поймет, что это убийство. Мы полгода выждем, а потом сядем на судно и уплывем. В Америке нас ни одна крыса не найдет.
ЛИЙЗА. Да как же? Ведь полгода выжидать придется! Тут-то нас и схватят!
МАКС. За что? Какие против нас улики?
ЛИЙЗА. А вот где ты отравленную свечу взял?
МАКС. У Дженкина, ну и что?
ЛИЙЗА. Этот Дженкин не дурак, он живо смекнет что к чему…
МАКС. Постой, постой. Сними мясо с огня, граф с кровью любит. Давай-ка ты не будешь причитать, а лучше думай о том, что через полгода будешь ходить как королева. А я отнесу мясо хозяину.
ЛИЙЗА. Макс! Дорогой! Лучше не надо!
МАКС. Заткнись! (Ставит еду на поднос и поднимается наверх.)
ГАЛСТУК. А, вот и закуска!
МАКС. С вашего позволения, сэр, я сделаю уборку в спальне.
ГАЛСТУК. Хорошо, ступай.
ДЮКАНЖ. Погоди, малый. А как поживает Лийза?
МАКС. Она здесь, только что приготовила вам это мясо.
ДЮКАНЖ. Ладно, ты свободен, а я после трапезы спущусь к ней, пожалую полсоверена за вкусный обед.

Макс кланяется и уходит.

ГАЛСТУК (отрезая кусочек мяса). И что вам эта Лийза, Дюканж?
ДЮКАНЖ. Обожаю эти саксонские личики ваших прелестниц. Впрочем, не пугайтесь, я ее не трону.
ГАЛСТУК. Вы вольны поступать как угодно, вы же мой гость.
ДЮКАНЖ. Ммм (жует мясо). Она еще и восхитительно готовит! Нет, меня сегодня ждут удовольствия почище. Хотя… Я с удовольствием бы увез вашу Лийзу во Францию. Как вы думаете, она согласится? Я дам хорошее жалование.
ГАЛСТУК. Надо посоветоваться с Бетси…
ДЮКАНЖ. Бросьте, граф! Негоже мужчине советоваться с женщиной!
ГАЛСТУК. Впрочем, да. Я окажу вам эту услугу. Эй, Макс!

Появляется Макс.

ГАЛСТУК. Позови-ка Лийзу!
МАКС. Один момент!

Он спускается в кухню.

МАКС. Лийза, хозяин тебя требует!
ЛИЙЗА (в ужасе). А!!!
МАКС. Не кричи. Наверняка это из-за какой-то мелочи.
ЛИЙЗА. Погоди, я волосы оправлю.
МАКС. Не заставляй хозяина ждать!

Они поднимаются.

ГАЛСТУК. Лийза, милочка, поди поцелуй ручку господину Дюканжу.

Смущенная Лийза припадает к ручке.

ДЮКАНЖ. Вот что, красавица. Я хочу сделать тебя своей горничной. Поедешь со мной во Францию?
МАКС. Но…
ГАЛСТУК. Макс, помолчи, спрашивают не тебя.
ЛИЙЗА. Но мне так хорошо у моего хозяина.
ГАЛСТУК. Брось, Лийза. Это и моя воля тоже.
ДЮКАНЖ. Я буду щедро платить.
ЛИЙЗА. Я… Я…
ДЮКАНЖ. Так вот. Возьми эти соверены и сей же час отправляйся и сними меблированные комнаты. Купи свежие простыни и наволочки. Я вернусь попозже. А когда мой визит в Британию закончится, на это уйдет неделя, мы отбудем на материк. Да, и вот еще – купи себе новое платьице, чулочки, в общем, что захочешь.
ЛИЙЗА. Я… Я…
ГАЛСТУК. Довольно, это решенный вопрос. Лийза, ты хорошо расслышала господина Дюканжа?
ЛИЙЗА. Да, сэр.
ГАЛСТУК. Тогда вот тебе еще соверены. Это твое жалованье плюс я добавил несколько за верную службу. Будь счастлива, глупышка.
ЛИЙЗА. Я…
ДЮКАНЖ. Иди, исполняй всё, что я поручил. И дожидайся меня.

Лийза уходит.

МАКС (невозмутимо). Желаете еще чего-нибудь, господа?
ДЮКАНЖ. Еще бутылку вина.
МАКС. Слушаюсь (уходит).

ДЮКАНЖ. Хорошее вино. Какого года урожай?
ГАЛСТУК. Эти бутылки запечатывал еще сэр Бриан де Буагильбер.

Входит Семен Андреич Ворвань.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ!!!

ПРОЦЕСС В ВАЛЬЯДОЛИДЕ

1100. ЖАН-ДАНИЭЛЬ ВЕРХАК, «ПРОЦЕСС В ВАЛЬЯДОЛИДЕ», 1991
23.08.2021, понедельник, 01:49

Вот чудеса французские! – режиссера, сценариста и трех главных актеров фильма зовут Жанами. Жан-Даниэль Верхак режиссер, Жан-Клод Каррьер сценарист и актеры Жан Карме, Жан-Пьер Марьель и Жан-Луи Трентиньян. Но ладно. Напомню, что Каррьер был главным соавтором сценариев позднего Бунюэля и что немало они сделали выпадов против католической церкви. В этом фильме реконструирована так называемая вальядолидская хунта (интересующихся отсылаю в Википедию), когда в 1550-51 годах (время правления в Испании Карла V) сыны церкви собрались и обсудили, что из себя представляют американские индейцы, можно ли считать их людьми, есть ли у них душа и имеет ли смысл их жалеть, потому что испанские конкистадоры в то время (которое, между прочим, названо Эпохой Возрождения) пытали и мучили индейцев довольно изощренно, в результате чего на земле не осталось ни одного ацтека или инка.

Так вот. Жан-Пьер Марьель играет священника-гуманиста. На собрании он выступает довольно горячо, говорит с пафосом и обличает жестоких соотечественников. В роли его оппонента Жан-Луи Трентиньян. Этот, поглаживая бородку, напротив, обвиняет индейцев, потому что у них жертвоприношения, каннибализм и идолопоклонничество. Жан Карме играет кардинала, ему предстоит выслушивать стороны, осаждая пылких ораторов, и ему же предстоит вынести решение и с ним ехать к Папе. Вот такой расклад.

Это отчаянный и бьющий по мозгам камерный фильм. Игра артистов потрясающа. Очевиден намек на более поздние режимы, схожие с инквизицией. В словах священника, который говорит, что индейцы вовсе не люди и нечего их жалеть, трудно не узнать риторику Адольфа Гитлера и его приспешников. Я полагаю, что для Жана-Клода Каррьера вопрос был принципиален. Недаром он в 69-м году сделал с Бунюэлем отличнейший фильм «Млечный путь», где подробно поведал о всевозможных ересях. Но там была добрая усмешка и ирония, а в рецензируемой картине вопль человека о том,, что гуманизм это не просто красивое слово, а средство к оправданию пребывания хомо сапиенс в нашем бренном мире.