fembot2 (fembot2) wrote,
fembot2
fembot2

ИЗ "ПРОКАЗ ПОШЕХОНОВА"

Проказа третья
Козачья дума

Вышел я в чистое поле и увидел в поле камень. Исполинский валун лежал в помятых колосьях, и лучи солнца играли на нем. А на камне сидел козак. Суров был козак сей и под стать камню – столь же неподвижен и могуч, только шапка набекрень заломлена. На поясе его болталась острая сабля, в зубах горела люлька; сам же он подпер рукой голову свою, а другой теребил длиннющий ус. Величественна была картина эта, и залюбовался я невольно и камнем, и козаком. Ясно было, что не просто так сидит козак, а думу думает. Козачья же дума есть вещь, уму простого человека недоступная. Орел в небе не пролетит, волк по степи не пробежит – никто не смеет помешать козаку. О чем же думает козак? – вот загадка из загадок. Видно только, что пригорюнился он и морщины собрались на челе. Любопытство меня разобрало. И решил я непременно выяснить, что же это за штука такая – козачья дума.
Надобно сказать, что бородища у меня к тому времени отросла порядочная и одёжа на мне обтрепалась. Лапти давно я сносил и ходил босой. Слава Богу, тепло тогда было в Малороссии. Лето стояло жаркое. И решил я прикинуться странствующим монахом, чтобы у козака его думу выведать.
Подошел к нему не без робости и говорю:
- Мир тебе, добрый человек.
- Кто таков? – буркнул недоверчиво козак.
- Монах я, по свету странствую. Отец Захария, заблудшие души ищу. А ты кто?
- Остап Крапива, хорунжий. Местный я.
- О чем задумался, Крапива? Расскажи, облегчи душу. От монаха у православного человека тайн быть не должно.
- Об чем я думаю, знать хочешь? А думаю я о том, что впору мне камень на шею вешать, да к речке идти топиться. Вот об чем я думаю.
- Свят, свят, свят! А знаешь ли ты, что грех это тяжкий? И думать об этом не смей! А всё же расскажи мне, что твою душу тревожит, а я тебе грехи отпущу.
- Хорошо, батьку, расскажу.
И козак мне поведал вот что.
- Сызмальства я грешил. Грех мой особый, такого и не сыщешь среди козаков. Еще о ту пору, когда батька таскал меня за оселедец и за уши, грешить я начал. Только никому не сознавался в том. И горько мне от этого было, и не смел я никому рассказать. В ратном-то деле и в бражничестве мне никогда равных не было, а вот с бабами не везло. Стыдился я их, слова при них вымолвить не мог. Бывало смотрю я на дивчину гарную, а она надо мной смеется: что молчишь, козак? А молчу я оттого, что на сердце вроде бы камень лежит, и камень этот говорить мне мешает. И так было всегда.
А рукоблудию я сам научился, как только томление в душе почувствовал. И отдавался я этому греху с неслыханным рвением. Только родители мои за порог выйдут, я уже в дальнюю горницу забьюсь и грех свой лелею. Пойдем мы с хлопцами купаться, я в воду заберусь по грудки, а сам в воде шарю. И в поле я убегал, и в лес, и везде предавался рукоблудию. И знал я, что это грех губительный, но ничего я с собой поделать не мог, потому как удивительно приятно мне было такое времяпровождение, и не хотел я от него отучаться. И корил я себя за это, а еще пуще за то, что с девками у меня ничего не выходит. Но всё в тайне держал и прожил с этим грехом пятнадцать лет.
У нас, козаков, обабившиеся мужики никогда в почете не были. Скажут про иного – обабился, и, считай, пропал козак. Потому никто и не обращал внимания, что я жинкой до сих пор не обзавелся. А я бы и не прочь, особливо с тех пор, как Марийку увидал. Уж так понравилась мне эта девушка, что, веришь ли, на всё готов ради нее пойти. Как на грех, войны сейчас никакой нет, и нет мне повода удаль козачью показать. А я как завижу ее, так у меня сердце в живот и уходит, и шаровары дыбятся. И сильно тянет меня к ней подойти и вирши какие-нибудь ей на ухо прошептать. Но не смею. Зато высмотрел я место, где дивчины наши купаются и нашел такой куст, откуда меня не видно никому. Вот где сиживаю я частенько и рукоблудием занимаюсь, за дивчинами да за Марийкой подглядывая. И вот об чем дума моя.
- Постой, постой. Пойдем, покажешь мне этот куст.
- Ты что, монах? И тебя на девок потянуло? – грозно сказал козак и взялся за саблю.
- Да не о том я, Крапива. Просто куст этот нужно из земли вырвать и огню предать, чтобы у тебя соблазна более не было. Впрочем, это успеется. Вставай, сын мой, тяжек твой грех, но отпускаю тебе его. – И осенил я козака крестным знамением. – А теперь веди меня к своим товарищам, вели накормить как следует, а я беду твою поправлю.
- Как? Ты мне помочь сумеешь?
- Приглашу я Марийку на исповедь и велю ей за тебя замуж выйти. Тогда и ты грех свой оставишь, и она при хорошем муже будет.
- Ну, батьку! Ежели провернешь это дело, по гроб тебе буду обязан.
- Пойдем, пойдем.
Так узнал я, что есть козачья дума. С виду вроде бы нечто важное, а рассмотришь поближе – так тьфу! и только.
Пришли мы в станицу. Повсюду там лошади, козаки усатые, дети хворостинами гусей погоняют, бабы белье на веревки вешают – словом, ключом бьет жизнь.
Познакомил меня Крапива со своими товарищами. Из них запомнились мне козаки Книш да Сало. Гарные были парубки, но тоже неженатые. А атаманом у них был козак Игнатий Панасюк – весьма важный рыцарь с седыми усами.
А девок-то сколько было! У меня аж глаза разбежались. Приметил я и Марийку, а как приметил, то положил непременно ею всерьез заняться и ни за что ей не спускать, так она мне понравилась. Лицо смазливое, волосы черные как смоль, под тканью перси молодые дышат. На вид ей было годков семнадцать – в самом соку девка. А уж скромница! И в глаза мне посмотреть побоялась, как узнала, что я монах.
Вошли мы в хату, а там уж скатерть белая постлана, стряпухи хлопочут, дети под ногами путаются. Во главу стола сел Панасюк, по боком – Книш да Сало. Ну и я с остальными козаками кое-как примостился.
Выпили мы сперва горилки. Гарная было горилка, ничего не скажешь. Закусили салом. Тут подали нам и галушки, и вареники, и пирожки разнообразные, и зажаренного порося.
Сперва молчали козаки. Потом начали меня расспрашивать. Где я был, кого исповедовал. Пришлось прилгнуть маленько.
Тут и Панасюк голос подал. Заметил он, что я на порося налегаю, и спрашивает:
- А что, отец Захария, едал ли ты такого порося в Киеве?
- Нет, такого порося я в Киеве не едал.
- Тогда, может быть, ты ел такого порося в Чернигове?
- И в Чернигове не ел.
- Ну а в Харькове? В Харькове-то едал такого порося?
- И в Харькове тоже не едал.
- Это хорошо, – сказал довольный Панасюк и вытер усы.
Закурили козаки свои люльки, и велел Панасюк принести еще два ведра горилки и ведро пива.
Стали мы пить. Пил я и дивился на козаков: как их только хмель с ног не валит? А они еще танцевать надумали. Позвали музыкантов со скрыпачем и задали тропака.
Я же всё думал, как мне с Марийкой в пустой горнице уединиться. Но Панасюк проклятый мне из-за стола и вылезти не разрешал; так прицепился со своими вопросами, что не знал я, куда от него деться.
- А что, отец Захария, хорошо по свету странствовать?
- Хорошо, хорошо.
- А встречали ли тебя так, как мы тебя встречаем, в Киеве?
- Нет не встречали…
И пошла писать губерния! Опять Панасюк хотел знать, как дела обстоят в Киеве, Чернигове да Харькове.
Выждал я момент и сам спросил у него:
- А что, атаман, где живется лучше – в тепле или в холоде?
Недолго думал Панасюк. Сразу и ответил.
- Известное дело – в тепле. Вон и зимой козак на печку забирается и спит всю зиму. Тепло на печке-то.
- А отчего у вас все козаки неженатые?
- А что проку в этой женитьбе? Бабы добру не научат. Сабля – вот козачья жена! Только в походе из козака прок может выйти. Что ты в самом деле, отец Захария, такие вопросы задаешь? Скажи-ка мне лучше, в Киеве…
Не слушал я более Панасюка. А вскоре уронил он голову на стол и такого храпу задал, что я чуть было не оглох.
Огляделся я. Смотрю: все козаки кто на чем лежат. Кто на лавке, а кто и под лавкой. Утомила их горилка. Все спят мертвецки и люльки из зубов не выпускают.
Приметил я в углу Марийку. Одна она стояла, замешкалась что-то. Подошел я к ней и эдак вкрадчиво спрашиваю:
- Ну признавайся, дивчина, водятся ли за тобою грехи?
Покраснела Марийка, голову опустила.
- Водятся, батюшка.
- А давно ли ты исповедовалась?
- Ой давно! Даже и не припомню, когда.
- Нехорошо, дивчина. А пойдем-ка в ту горницу, я тебя обо всем подробнее порасспрошу.
- Пойдем, батюшка.
И вот с помыслами мерзкими сел я на стул напротив девицы и начал пристально ее разглядывать. А она в пол уставилась.
- Ты голову-то подними, чай не в бирюльки играем.
Подняла Марийка голову.
- Ну сознавайся, каких грехов ты наделать успела?
- Не знаю, как и сказать, батюшка.
- Ну вот к примеру, когда ты нагая в кровати лежишь, об чем думаешь?
- Думаю я о том, как бы мне мужа доброго найти.
- Ага! А знаешь ли ты, что это грех великий? И не ведаю я даже, как ты живешь с грехом таким. Впрочем, продолжай.
Перепугалась Марийка, задрожала вся и вдруг затараторила:
- А в воскресенье, когда я в церкви была, то проповедь вовсе не слушала, а тайком любовалась козаком Остапом Крапивой.
- Ох беда! И это грех тяжкий. Ну а еще что?
- А еще, когда маменька велела за сестрёнкой годовалой присмотреть, оставила я ее спать в колыбельке, а сама побежала с подружками в горелки играть.
- Да как посмела ты мать ослушаться? Да за это тебя… Ну а еще чего?
- А еще взяла однажды я тайком отцову люльку, на столе им забытую, и курить пробовала.
- Ну это уж ни в какие ворота не лезет. Дальше рассказывай!
- А больше грехов за мной нет. Послушная я.
Увидело око мое вещее, что весьма наивна девица сия, и сказал я так:
- И того довольно, что ты тут рассказала. Гореть тебе за грехи твои в аду. И только я могу это дело поправить и все грехи тебе отпустить.
- Поправь, батюшка. Не хочу я в ад! Поправь, сделай доброе дело.
- А ну раздевайся донага!
- Как же это? Стыдно мне.
- А ты монаха не стыдись. Дьявола из тебя изгонять буду. А ну раздевайся!
Дрожащими руками скинула Марийка всю одежку свою. Но руками прикрылась. И застыл я в сладостном нетерпении.
- Ты руки-то убери. Вот так. А это вот что у тебя, Марийка?
- Ох, это груди мои, батюшка.
- И не стыдно в твои-то года такие большие груди иметь? Постой, дай-ка я их намну как следует. Чтобы не гордилась шибко.
Намял я груди и говорю:
- А теперь становись на четвереньки.
- Зачем, батюшка?
- Бесы сидят в тебе! Делай, что говорю!
Сама не своя от стыда стала Марийка на четвереньки.
- Готова? А теперь терпи! Больно тебе сделаю.
И приладился я к Марийке, и взвизгнула она, но вскоре распробовала сласть и попискивать начала.
- Вот так, вот это ладно, сейчас дьявол-то из тебя и выйдет.
Тут, черт бы его побрал, в горницу вошел сонный Остап Крапива. Не разглядел, что к чему, и сказал:
- Извини, что помешал, батьку Захария, но не тут ли я впопыхах оставил свою люльку и огниво?
- Не тут, не тут, уходи, Крапива.
Но Крапива уже увидел, что я с Марийкой выделываю.
- Ах ты бисов сын! – И ударил меня ножнами по голове. И пошел народ созывать. И выволок меня за бороду на двор.
Избили там меня козаки крепко. Били и приговаривали:
- Монахом, собачий сын, прикинулся! А вот отведай-ка батогов!
Вышел тут на двор Игнатий Панасюк и говорит:
- За то что он девку нам попортил, лютую казнь мы ему придумаем. Привяжем к двум лошадям и размыкаем по полю.
Тут же привязали к ногам моим крепкие веревки, а другие их концы к лошадям провели. Сели на тех лошадей козаки Книш да Сало и приготовились вскачь пуститься, чтобы разорвать тело мое на два куска.
А Остап Крапива рядом со мной стоял и говорил:
- Так тебе, антихрист. Сейчас распробуешь сласть.
Так я перепугался, что в штаны насрал.
Шепчу я Крапиве:
- Выручай меня, козак!
- Как бы не так! – говорит.
- Ладно же, сейчас узнаешь у меня.
И закричал я в отчаянии:
- Дозвольте, козаки, слово перед смертью молвить!
- Говори, – сурово сказали козаки.
А я Крапиве шепчу:
- Если не выручишь, всем сейчас про тебя правду поведаю.
Затрясся от гнева Крапива.
- Нечего его слушать! – закричал он, – велите Книшу да Салу лошадей погонять!
- Нет, пусть говорит, – шумели козаки.
Увидел Крапива, что суждено ему опозориться.
- Ладно, – сказал он мне, – выручу я тебя. Не снести мне позора такого, потому и помогу тебе.
- Ну что там? – не терпелось козакам, – говори, чего тянешь?
- Пусть Крапива вместо меня скажет. Он уж знает, что я хочу сказать.
- Говори, Крапива!
И Крапива сказал:
- Клятву я дал давеча. Такую клятву, что никак ее нарушить нельзя. Поклялся я, что ежели кто какую из наших дивчин попортит, то я того басурмана в лес вывезу и предам страшной казни. Потом по-христиански его похороню. А на девке порченной женюсь.
- Это хорошо, – сказали козаки, – а что за казнь ты приготовил этому басурману?
- Страшную казнь. Кишки из него живого выпущу и вокруг дуба обмотаю. А как помрет он, земле предам.
- Это хорошая казнь, – зацокали языками козаки.
- Так тому и быть, – решил Панасюк. – Бери этого монаха чертова и вези в лес. Но помни: на Марийке ты теперь жениться должен.
Развязали меня. Дали на прощание оплеуху. Посадил меня Крапива на своего коня и в лес повез.
Привез, сбросил на землю, плюнул мне в очи и говорит:
- Будь ты проклят. А теперь проваливай с глаз долой!
- А всё же я свое слово сдержал, – говорю, – женил тебя на Марийке.
И как подумал я, от какой беды избавился, так возблагодарил Бога и поплелся дальше странствовать. В ручье штаны сполоснул, вина из фляги отпил и ушел довольный. А Крапивы и след простыл.
Tags: проза
Subscribe

  • ШАМПАНСКОЕ

    ШАМПАНСКОЕ Да что ж ты за кавалерист, коли дюжину шампанского опростать не в силах?!! Вот я кавалерист! Я, слава богу, на параде в честь водворения…

  • ИЗ СТАРЕНЬКОГО

    ПАПИК СНИМАЕТ ДЕВУШКУ Нинель шла по Невскому проспекту и думала о том, что ужасно хочет новую помаду, но тогда не хватит на абонемент в…

  • РИТУАЛЬНЫЕ ТРУСИКИ

    РИТУАЛЬНЫЕ ТРУСИКИ Однажды Устин Разгуляев зашел по-соседски к Яне Корн – ну просто, пирога яблочного поесть, он же шарлотка. Она ему: - Чай? Кофе?…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments