March 26th, 2020

ИСТОРИЯ ДЕНЩИКА ЧИХЦОВА. ЧАСТЬ 1

Конечно, верно, что наша перспектива, если и позволяет куда лучше проверять и сличать, не позволяет тем не менее ни в коей мере поставить себя в окружение исчезнувших реалий: мы скорее проецируем туда собственные способы мыслить, чувствовать, идем на поводу у ностальгии и предубеждений.

Пьер Клоссовски

Едва всходящее солнце пустило свои лучи в щели на стенах убогой каморки, где ютился денщик Чихцов, как тот встрепенулся, сел на кушетке, зашелся диким кашлем и принялся бить кремнем о кресало; затем раздул трут и прикурил копеечную глиняную трубку, которую заботливо набил табаком еще вечером; жадно затянулся и раскашлялся вновь, на стены брызнули кровь и юшка – всяк сказал бы и не ошибся, что Чихцов мучается злейшей чахоткой. Но он курил, ибо был чрезвычайным охотником до табаку. С курения и кашля начиналось каждое его утро; трубка скрашивала ничтожную жизнь денщика, а кашель ее усугублял.

- Заткнись, Чиха! Дай спать, сраный пыж! – послышался из-за стены голос его барина поручика Еломского. – Подь на двор!
Чиха сраный пыж то было прозвище Чихцова, которым барин, не церемонясь, честил своего человека.
И денщик побрел за арку, туда, где стояли телеги. Там он некоторое время безмятежно курил, пока Еломский, которому спать уж не хотелось, не вышел к нему и не принялся опорожнять мочевой пузырь перед колесом одной из телег.
- Что, Чиха, самовар готов? – сурово спросил он, кончив свое дело.
- Никак нет, ваше благородие, – испуганно прочирикал Чихцов и тут же получил за такие слова от барина в нос.
- А я ведь говорил, чтоб завсегда самовар бывал готов! – проскрипел Еломский и задал другой убийственный вопрос: – Шампанское осталось?
- Вы вечор выпить изволили. – Чихцов не знал уж, куда себя деть, а девать было и некуда, он отведал тумака под дых, отчего тут же согнулся и выплюнул кровяной пузырь.
- Сука! Каналья! – ругался поручик. – Воды дай живее! Горло пересохло.

Они вернулись в дом, в горницу, где стоял Еломский, и Чиха поднес ему в ковше воды.
- Одеваться! И трубкой не дыми, пыж сраный!
Денщик, кашляя, помог барину одеться, когда же он извлек из угла сапоги, Еломский со значением посмотрел на них и сказал:
- Это ты молодец, что вычистил, иначе я б тебя вообще убил.
Он прицепил саблю и собрался уходить по своим офицерским делам.
- Смотри, сраный пыж, – – когда вернусь, не знаю, но коль чая не будет к тому времени – – пеняй на себя.
И вышел вон, оставив Чихцова с его трубкой и кашлем.

Еломский надумал перво-наперво зайти в цирюльню, у него выросла порядочная щетина, которую следовало соскрести. Обычно для таких целей он посещал заведение Исайи Цейца, это было недалеко от квартиры. Солнце к тому времени окончательно выпорхнуло на небо, и поручик щурился, отпечатывая шаги на мостовой. Полк стоял в южном городке, недалеко от Кишинева, здесь бывало очень и очень жарко. Еломский вспотел и, распахивая дверь цирюльни, крикнул хозяину, которого загодя заприметил у входа:

- Исайка, сбрызни мне рожу водицей – подыхаю от жары.
Цейц усадил его в дубовое кресло и выставил таз, после чего умыл Еломскому лицо.
- Мне бы шерсть с щек убрать да усы подфиксатурить, – приказал Еломский.
Цирюльник уже окунал помазок в пену.
- Что твои помощники? – спросил его поручик. – Ты один, что ль?
- Сегодня один, – отвечал Цейц.
- Что так?
- Поразмыслили, что клиентуры будет мало нынче; я и сам управлюсь со всеми.
- Добро, – процедил Еломский, глядя в зеркало на намыленные щеки, – что нового?
- Как? Вы не знаете? Ужасные новости!
- Ну? – басом потребовал разъяснения офицер.
- В доме князя Поволокина беда!
- Выкладывай, – велел Еломский и непроизвольно поежился.

- Князь ночью нежданно вернулся из Персии, не дав ни письма, ни другой весточки. А княгиня-то! Княгиня Поволокина чуть ли не седьмой месяц чей-то плод носила. Скрыть было уж невозможно, да и не ведала она, что тот приедет – – – думала, он так в миссии и застрянет. Князь в гнев! – схватил саблю да и зарубил княгиню, а сам после застрелился аки Вертер.
- Вот же мерзкая новость! – воскликнул Еломский.
- И-и-и! Куда уж хуже!
- А что в городе говорят?
- Так ничего не говорят, только час назад о том узнали, а мне Сёмка Цахес на хвосте принес.
- А сам как мыслишь?
- Мыслю, что горяч князь; так теперь мертв он, не отругаешь его.
- Чай, за оградой князя хоронить будут? – Тут Еломский перешел на умеренный тон.
- Непременно за оградой. И не посмотрят, что князь. Здесь строго с такими. Да и грех-то какой!
- Ну не тебе, Исайка, о православных грехах судить. Достань твои духи с флердоранжем, я теперь в ресторацию пойду.
- Извольте.

Еломский шагал, размышляя о том, долетела ли уже весть о несчастной княгине до его сослуживцев. И тут некстати из-за угла вышли две важные дамы в солидном возрасте и с ними румяная прехорошенькая пятнадцатилетняя девчушка – – Еломский их хорошо знал. То были старая дева Катерина Павловна Имбирева и ее сестра Настасья Павловна Маковская с дочерью Евдокией.
- Поручик! – воскликнула Настасья Павловна. – Ранехонько вы поднялись!
- Солдату и положено ранехонько, – любезно ответствовал Еломский, целуя дамам ручки.
- А мы, представьте, к Наталье Ипполитовне торопимся. Слыхали, что этот изверг с ее дочкой сделал?
- Как же, мне Цейц рассказал. Горько такое слышать.

Евдокия робко взглянула на поручика, чьи усы были нафиксатурены на славу, и покраснела.
- Ох, господин Еломский, – затараторила Катерина Павловна, – кабы не ребенок при нас, я бы и высказалась тут же…
- Оставь, Катя, – мягко осадила ее Настасья Павловна.
- А все же, – шепотом, от которого ее голос не стал тише, продолжила старая дева, – тайне недолго оставаться тайной.
- Какая тайна, Катя! О чем ты говоришь! – с укоризной бросила сестра.
Катерина Павловна хотела еще что-то сказать, но ее опередил Еломский:
- В маленьком городе всё рано или поздно всплывает наружу.
- Ах, как некстати вернулся Роман Константинович! – запричитала вошедшая в раж перезревшая женщина. – Вот уж сидел бы в своей Персии, коль его туда занесло! Знай сверчок свой шесток – – всяк должен на своем месте сидеть!

Еломский обнаружил, что юная Евдокия глядит на него с искренним восхищением и тоже пристально посмотрел юнице в глаза, и вот тут Настасья Павловна перехватила взгляд дочери, и та, покраснев еще сильнее, стала водить башмачком по мостовой.
А Катерину Павловну было уж не остановить.
- Офицер! Тут замешан офицер! И если он честный человек, он тоже застрелится!
- Тебе мало смертей, сестрица? – чуть ли не прикрикнула Настасья.
- А вы что думаете, господин Еломский? – настырно спросила старая дева.
- Я только скорблю, дорогая Катерина Павловна.
- Вы ведь знали госпожу Поволокину?
- Я имел честь присутствовать на обеде у… ах да – – у Николая Михайловича, где…
- Да-да! – вставила Настасья. – Мы ведь тоже там были.
Евдокия теперь исподлобья изучала саблю, болтавшуюся у поручика на боку.
Настасья Павловна спохватилась:
- Верно, мы вас задерживаем, господин Еломский?
- Что вы! Нисколько.
- Офицер! Не ниже бригадира! – гнула свою линию Катерина Павловна.

«С этими кумушками можно болтать бесконечно», – с досадой подумал Еломский.
- Ох уж вы офицеры! У вас и усы, и сабли, и пуговицы блестят! Как тут несчастной Поволокиной с ее статью уберечься от соблазна?
- А я нахожу, сестрица, – не преминула заметить Катерина Павловна, – что Поволокина вовсе и не была хороша собой. Отчасти даже дурна; не так ли, господин Еломский?
- Признаюсь, я на нее не засматривался. У меня ведь невеста – – куда уж мне чужими женами любоваться…
- Вот слова истинного сына Отечества! – воскликнула старая дева.
- Невеста! Ну так расскажите нам! – потребовала Настасья Павловна.
Евдокия же при упоминании о невесте скорчила кислую гримаску.
Поручик не ошибся – стоило только зацепиться языками с кумушками, так и конца-краю сему мероприятию было уж не положить. Пришлось ему подробно отчитываться и о невесте, и о ее родителях, и о том, сколько душ имеет будущий тесть, и о приданом, и обо всем прочем, что так интересно было выведать болтливым женщинам.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ!!!