November 24th, 2019

АРИСТОКРАТЫ. НАЧАЛО

АРИСТОКРАТЫ

ЧАСТЬ 1

Двое аристократов – Оливер Пестель и Джордж Отис Галстук – сидят в гостиной у камина и ведут неторопливую беседу, откинувшись на спинки вольтеровских кресел и потягивая бренди.

ГАЛСТУК (развивая свою мысль). Видывал я и таких джентльменов, которые, став на дорожку саморазрушения, живут припеваючи, ни о чем не беспокоятся и процветают.
ПЕСТЕЛЬ. Такие напоминают мне об уродливых сочленениях древесных веток; они растут вкривь; рано или поздно им придется заплатить за излишества… Скрежет зубовный не заставит себя ждать. Вы, Галстук, так не думаете?
ГАЛСТУК. Я живу уже пятьдесят лет, и мне приходилось думать о многом. Мало ли кому придется заплатить? Иной раз и утопленник прокашляется, а здоровый бык свалится на ровном месте. Я не тороплюсь делать выводы, чудес много, но мне почему-то не страшно. Вероятно, это дворянская кровь бодрит меня, в этом ведь и состоит преимущество аристократии: мы флегматичны и холеричны одновременно, литераторы называют это породой.
ПЕСТЕЛЬ. Однако ж и у агностицизма должны быть пределы.
ГАЛСТУК. Все таки жаль, Пестель, что вы не поехали в Абиссинию воевать. У вас пытливый ум, в ваши двадцать три вы насмотрелись бы там всякого и вернулись бы (если б не погибли) убежденным агностиком.
ПЕСТЕЛЬ. Никакое дивное диво не разубедит меня в тех идеях, которые я впитал с молоком матери. Моя матушка мудрая женщина… и потом – разве зря мне в детстве втолковывали прописные истины? Разве для того, чтобы теперь вы разубеждали меня? Мудрее слов матушки, сказанных мне, когда я едва скатился с колыбели, мне слышать не приходилось.
ГАЛСТУК. Как знать, как знать…
ПЕСТЕЛЬ. Во всяком случае я знаю, что двух правд быть не может, и лучше я буду придерживаться своей.
ГАЛСТУК. У вас погасла сигара.
ПЕСТЕЛЬ. Вот дьявол!
ГАЛСТУК. А матушка не предостерегала вас от упоминания дьявола?
ПЕСТЕЛЬ. Я помянул его в сердцах!
ГАЛСТУК. Это не меняет дела.
ПЕСТЕЛЬ. Пустяки! Я слышал об одном джентльмене, который, лежа рядом со своей женой, во сне произнес имя известной проститутки…
ГАЛСТУК. Это анекдот или действительно произошедший случай?
ПЕСТЕЛЬ. Сейчас я расскажу до конца, и вы сами поймете. Жене, естественно, это не понравилось, в ней взыграла гордость, и утром она подала мужу кофе с щепоткой крысиной отравы. Джентльмен выжил, но неделю его мучили жуткие колики, и врачи ничего не могли поделать.
ГАЛСТУК. Это скорее притча.
ПЕСТЕЛЬ. Почему же? Я говорю о Петтигрью, разве вы не узнали его в моем рассказе?
ГАЛСТУК. Так ведь и реальность подпитывает миф. Но позвольте, дорогой мой Пестель, поинтересоваться: вам об этом поведал сам Петтигрью или его столь отчаянная женушка?
ПЕСТЕЛЬ. Их служанка. Служанки умеют узнавать что угодно.
ГАЛСТУК. В таком случае это всего-навсего сплетня, или, быть может, вы думаете, что служанка лежала ночью под кроватью и сама слышала, как бедолага Петтигрью разговаривал во сне?
ПЕСТЕЛЬ. Я затрудняюсь вам ответить, но я верю в свою историю.
ГАЛСТУК (с иронией). Стало быть, все вокруг знают о крысиной отраве, и только Петтигрью находится в неведении… презабавно.
ПЕСТЕЛЬ. Я рассказал вам ровно то, что знал. И вам будет трудно меня переубедить в моих мыслях.
ГАЛСТУК. Упрямство восхитительная черта!
ПЕСТЕЛЬ. Благодаря упрямству я освоил виолончель и оставил в дураках О’Хару.
ГАЛСТУК. Да, я слышал об этом вашем пари. В молодости я тоже проделывал подобные штуки… Если вы прилагаете усилия ради забавы, а не ради хлеба насущного, то вы везунчик.
ПЕСТЕЛЬ. В чем же везение?
ГАЛСТУК. В том, что вы родились графом, я тоже графом. Пусть мир и непредсказуем, а все ж я бы свою долю ни на что не променял.
ПЕСТЕЛЬ. Вы говорите так, будто в жизни хлебнули горя.
ГАЛСТУК. Я говорю о будущем, хотя в прошлом тоже не все шло гладко.
ПЕСТЕЛЬ. Вот кстати о будущем: вы ведь трудитесь над речью для собрания, которое состоится…
ГАЛСТУК. Оно состоится шестнадцатого числа.
ПЕСТЕЛЬ. Да-да.
ГАЛСТУК. Ничего неожиданного на собрании вы от меня не услышите.
ПЕСТЕЛЬ. Но не вы ли только что утверждали, что наша жизнь вся состоит из неожиданностей?
ГАЛСТУК. Я от этого не отказываюсь. Вам удалось меня подловить. Браво!
ПЕСТЕЛЬ. А не сразиться ли нам в шахматы?
ГАЛСТУК. Увольте.
ПЕСТЕЛЬ. В шахматах всё зависит от игрока. Но вы, наверное, и с этим не согласны.
ГАЛСТУК. Почему же? Согласен.
ПЕСТЕЛЬ. А я было подумал, что вы и в шахматной игре подразумеваете курьезы.
ГАЛСТУК. Просто я не хочу больше спорить. Я сдаю все свои позиции, это ведь удел сильных, не так ли?
ПЕСТЕЛЬ. Пожалуй. Однако ж до чего паршивые сигары привозят нам из Бразилии!
ГАЛСТУК. Угоститесь моей. Это кубинская.
ПЕСТЕЛЬ. Охотно.

Некоторое время джентльмены молчат. Галстук задумчиво смотрит в сторону, а Пестель раскуривает сигару. Раскурив ее как следует и вдохнув порядочно дыма, он заходится в дичайшем кашле, который продолжается добрых полминуты. Галстук с интересом следит за ним.

ГАЛСТУК. Не сочтите за издевку, дорогой Пестель, но покамест вы не научитесь курить сигары, в спорах вам со мной не тягаться.
ПЕСТЕЛЬ. Она чадит, как вязанка дров в аду!
ГАЛСТУК. О чем вы? У нее великолепный букет.
ПЕСТЕЛЬ. Клянусь Богом!
ГАЛСТУК. Вы позволите взять у вас бразильскую?
ПЕСТЕЛЬ. Извольте.

Галстук раскуривает бразильскую сигару.

ГАЛСТУК. А у этой букет еще тоньше! Итак, вы, не умея отличить хорошую сигару от плохой, начинаете… Бренди тоже вам не по вкусу? Может поговорим о лошадях или о тонкостях соколиной охоты?
ПЕСТЕЛЬ. Я улавливаю сарказм. Я готов говорить о чем угодно. Выберите тему, коль скоро вам наскучило рассуждать о явлениях.
ГАЛСТУК. Тогда я поинтересуюсь вот чем: как вам пришло в голову заключать пари относительно виолончели?
ПЕСТЕЛЬ. Разве я не мог позволить себе развлечься? У меня прекрасные способности, на освоение ушел месяц. Я играл Баха – вы слышите? – Баха! О’Хара был посрамлен. Или вам неведомо то удовольствие, когда из-под ваших пальцев льется божественная музыка? Я и забыл, что вы лишены музыкального слуха.
ГАЛСТУК. Ха! Вы свели наш изящный спор к перепалке, сделавшей бы честь разве что посудомойкам!
ПЕСТЕЛЬ. Как бы там ни было, а вы парируйте!
ГАЛСТУК. Тема исчерпана, парировать мне нечем.
ПЕСТЕЛЬ. В таком случае поедемте в клуб.
ГАЛСТУК. Не хочется.
ПЕСТЕЛЬ. Я поеду один.
ГАЛСТУК. Я искренне желаю вам приятного времяпровождения.
ПЕСТЕЛЬ (холодно). Благодарю.

Пестель уходит.

АРИСТОКРАТЫ. ПРОДОЛЖЕНИЕ

Пестель уходит.

ГАЛСТУК. А все-таки я задел его за живое. Этот Пестель горд; впрочем, граф и должен быть гордым. К тому же упрям. Пока он сопляк, но мне отрадно от того, что именно такие люди приходят на смену молодцам вроде меня. В том, что его мировоззрение изменится в течение следующих десяти лет еще раз пятнадцать, я не сомневаюсь. Мальчишка мечется, ну да я ему не нянька. Его слабость в том, что любой жалкий мещанин на его дороге сможет произвести смятение в его уме. Он-то, конечно, отхлещет мещанина ножнами, но будет думать, много думать над тем, что услышал. Впрочем, что мне до этого Пестеля? (Подходит к книжному шкафу.) Так-так… Рабле, Мопассан, Вальтер Скотт… Вздор! Эти тоже с убеждениями. Ага! Фривольный роман маркизы д’Экто! А почему бы и не прочесть? К тому ж у меня нет недостатка в бренди и сигарах. (Берет книгу с полки.)

Входит Анри Дюканж.

ДЮКАНЖ. Великолепный выбор, граф! С этим романом вы проведете сладчайшие часы!
ГАЛСТУК. Дюканж! Вот уж приятный сюрприз! Прошу вас, присаживайтесь, расскажите, что привело вас в наши края?
ДЮКАНЖ. Просто приехал развеяться. В дверях столкнулся с Пестелем, он слишком торопился, но мы обменялись приветствиями. Мне показалось, что он взволнован. Вы наверняка преподали ему один из своих уроков!
ГАЛСТУК. Так, пустяки.
ДЮКАНЖ. А я, представьте, собираюсь наведаться к лондонским проституткам. Мне говорили, что их цены выросли, потому что их терроризирует какой-то Джек-Потрошитель. Теперь большинство не кажет носу из дому, выходят только самые отчаянные, ну и берут дополнительную плату за страх.
ГАЛСТУК. Насколько я вас знаю, Дюканж, вас никогда не беспокоили цены.
ДЮКАНЖ. Еще бы! Спросите у любого парижского ростовщика! Среди них вряд ли сыщется такой, кому бы я не задолжал!
ГАЛСТУК. Вы угощайтесь: вот сигары, бренди… Если вы голодны, я велю зажарить дюжину цыплят.
ДЮКАНЖ. Сигару возьму с удовольствием; не откажусь и от бренди. Но я не голоден – я был в ресторации. Мне подали кусок жесткой говядины, я потребовал высечь повара, но они всего лишь заменили мне блюдо: пришлось отведать форели. Нет, каково? Это ведь неслыханно, челядь вконец обнаглела. Уж я в своем фамильном замке с ними не церемонюсь. С вашего позволения, у меня там оборудована специальная комнатка, кто только там не побывал!
ГАЛСТУК. Увольте, Дюканж, о ваших похождениях вести долетели даже до Лондона. Как ваш Людовик только терпит ваши выходки?
ДЮКАНЖ. Но ведь Его Величество понимают, что наследному герцогу позволено многое. Да, он смотрит на мои шалости сквозь пальцы. У меня есть сила, деньги и власть. Неужели наш добрый король станет на сторону тех, кто довольствуется коркой черствого хлеба?
ГАЛСТУК. Это сказано недурно, но всякая палка о двух концах.
ДЮКАНЖ. Знаю-знаю. Сейчас вы вновь скажете о том, что есть многое на небе и земле, Горацио… Но меня не тянет философствовать. Природа наделила меня возможностью удовлетворять самые изысканные потребности; чего ж еще хотеть?
ГАЛСТУК. Ну хорошо. Тогда расскажите, что нового в Париже.
ДЮКАНЖ. Вот последняя новость – в Париж вернулась Косоглазая Эльза, некоторое время она пробыла на каторге. Это превосходная сводня, она умеет найти таких девочек, что просто пальчики оближешь. В самом злачном квартале сыщет она эдакое чудо, что, право, истинным ценителям трудно держать себя в руках. Она его отмоет, вычистит и за сравнительно небольшую цену отдаст вам. Что и говорить, судьба была неблагосклонна к Эльзе, но теперь она каждый день кушает суп с курицей. У нее несомненные таланты. Я таким манером…
ГАЛСТУК. Полно, герцог, полно. Не таких новостей я от вас ждал.
ДЮКАНЖ. Я не узнаю вас, Галстук. Будь здесь этот щенок Пестель, я бы и словом не обмолвился о Косоглазой Эльзе, но уж вы! Я ведь знаю, что в молодости вы изрядно пошаливали, да и теперь взяли замуж семнадцатилетнюю девицу. Как, кстати, ваша женушка?
ГАЛСТУК. Бодрячком-с… Она без конца заказывает себе новые платья и шляпки и еще всякую дребедень. Так и подобает вести себя молодой жене при богатом муже.
ДЮКАНЖ. Ах, я к своим тридцати семи годам пять раз был женат. Что делать? – медицина в наш жестокий век отнюдь не на высоте. Мои жены мерли как мухи, а теперь я свободен и счастлив!
ГАЛСТУК. Во всяком случае, вы оставили потомство.
ДЮКАНЖ (пренебрежительно). А!
ГАЛСТУК. Ну почему же; моя Бетси до сих пор не забеременела, и меня это волнует.
ДЮКАНЖ. Потомство! Хорошо тому потомству, у которого отец герцог! Мой старший, вообразите, влюбился в смазливую актрисульку и каждый день таскает ей пирожные с моего стола. А я говорю: Куда проще эту дуру похитить, посадить в секретный сарай и продержать дней пять на хлебе и воде. Сразу сделается как шелковая!
ГАЛСТУК (обреченно). Согласен.
ДЮКАНЖ. Конечно, вы согласны! Я всегда говорю разумные вещи, ведь только разум дает нам уверенность в том, что мы можем удовлетворять наши страсти. Мои принципы основаны на знании, это и делает меня счастливым.
ГАЛСТУК. Хм, на знании… А как у вас с верой, Дюканж?
ДЮКАНЖ. Вот! Вы подошли к ключевой теме! Тысячи философов, как древних, так и наших современников, бились и бьются над вопросом, в чем же заключается разница между верой и знанием. Всё впустую! Эти философы попросту ослы, чтобы не сказать большего! Ответ кроется в том, что знание и вера это абсолютно одно и то же! Нечего ломать голову. Это тождественные понятия, я верю в то, что знаю, и наоборот. Это же так просто! Но я чувствую, дорогой Галстук, что вы со мной не согласны…
ГАЛСТУК. Мое восприятие мира несколько сложнее.
ДЮКАНЖ. Манера все усложнять еще никому не принесла пользы.
ГАЛСТУК. Давайте оставим это. Впрочем, если хотите, именно чувство того, что я ничегошеньки не знаю, и делает мою жизнь интересной и насыщенной.
ДЮКАНЖ. Ну вы и загнули! Ну, к примеру, чего вы не знаете?
ГАЛСТУК. К примеру? Что было раньше: яйцо или курица? Держу пари, что и вы не знаете.
ДЮКАНЖ (хладнокровно). Отчего же? Раньше была курица.
ГАЛСТУК (ехидно). Докажите.
ДЮКАНЖ. А потому что курице природа дала силу и власть над яйцом. Яйцо же в своей неподвижности беззащитно.
ГАЛСТУК. Ну… Разве это доказательство?
ДЮКАНЖ. Чем же оно плохо? Вполне весомое доказательство.
ГАЛСТУК. И я опять-таки не спорю.
ДЮКАНЖ. Что с вами? Вы не в настроении дискутировать?
ГАЛСТУК. Я в настроении созерцать.
ДЮКАНЖ. Тогда поедемте со мной к проституткам.
ГАЛСТУК. Созерцание созерцанию рознь.
ДЮКАНЖ. И снова вы неправы! Мужчина должен интересоваться только женщинами, ибо это самое совершенное удовольствие, данное нам природой.
ГАЛСТУК. Какую же роль вы отводите женщине?
ДЮКАНЖ. Ну это совсем просто: ублажать мужчин.
ГАЛСТУК. А как насчет таких, из-за которых мужчины стреляют себе в висок?
ДЮКАНЖ. Таких нужно уметь переиграть. Их нужно безжалостно подчинять себе. В этом тоже скрыто особое удовольствие.
ГАЛСТУК. Позвольте, но если вы интересуетесь только женщинами, зачем же вы изучали военное искусство?
ДЮКАНЖ. Чтобы стать офицером. Вы спросите: для чего мне это? Отвечу: чтобы воевать; а воевал я ради того, чтобы убивать мужчин; ведь, чем больше я их убью, тем больше женщин мне достанется.
ГАЛСТУК. Право слово, ваша философия сводится к простейшим вещам, но спорить с вами сложнее, чем с Пестелем, а Пестель ведь не мыслит столь лапидарно. Однако давайте все-таки отобедаем, ибо разговоры провоцируют чувство голода. Чревоугодие наверняка стоит в вашей системе ценностей не на последнем месте?
ДЮКАНЖ. Воистину так. Я проголодался.
ГАЛСТУК. Тогда я велю подать говядины. Не такой дрянной, что вы отведали в ресторации, а самой отборной, с кровью.
ДЮКАНЖ. Прекрасно! И вина!

Галстук дергает за шнурок, свисающий со стены, появляется дворецкий.

ГАЛСТУК. Макс, соорудите нам хороший обед. Стейки с кровью, вино, овощи и так далее.
МАКС. Слушаюсь, сэр (удаляется).

Макс спускается в кухню, где его дожидается Лийза, стряпуха.

ЛИЙЗА. Ну что?
МАКС. Давай живо жарь говядины и остальное, как любит наш хозяин. У него гость.
ЛИЙЗА (принимается за дело). Ох!
МАКС. Чего ты разохалась, дуреха?
ЛИЙЗА. Как вспомнила, что ты задумал, так сердце и захолонуло.
МАКС. Тогда молись.
ЛИЙЗА. Да разве можно этакий грех замолить?
МАКС. Можно. Это не грех. Мы живем в нищете, а граф с женой жрут на золотой посуде. Разве ж это справедливо?
ЛИЙЗА. Я уж и не знаю.
МАКС. Ты у меня будешь бриллиантовые ожерелья носить и броши с изумрудами.
ЛИЙЗА. А ну как поймают нас?
МАКС. Даже если так, то ты тут не при чем. Я всё проделаю. Вот смотри, как я ловко придумал: вот эту свечку я сегодня же суну в канделябр в господской спальне. Они ее зажгут и задохнутся, потому как свеча отравлена. Я тут же приду в спальню и выну огарок, а на его место поставлю другой, безвредный. А потом я просто достану деньги из тайника, но не все, а ровно столько, сколько нам хватит на безбедную жизнь в Северных Штатах. Никто не будет их считать, граф никому не рассказывал, сколько у него денег. Никто и не поймет, что это убийство. Мы полгода выждем, а потом сядем на судно и уплывем. В Америке нас ни одна крыса не найдет.
ЛИЙЗА. Да как же? Ведь полгода выжидать придется! Тут-то нас и схватят!
МАКС. За что? Какие против нас улики?
ЛИЙЗА. А вот где ты отравленную свечу взял?
МАКС. У Дженкина, ну и что?
ЛИЙЗА. Этот Дженкин не дурак, он живо смекнет что к чему…
МАКС. Постой, постой. Сними мясо с огня, граф с кровью любит. Давай-ка ты не будешь причитать, а лучше думай о том, что через полгода будешь ходить как королева. А я отнесу мясо хозяину.
ЛИЙЗА. Макс! Дорогой! Лучше не надо!
МАКС. Заткнись! (Ставит еду на поднос и поднимается наверх.)
ГАЛСТУК. А, вот и закуска!
МАКС. С вашего позволения, сэр, я сделаю уборку в спальне.
ГАЛСТУК. Хорошо, ступай.
ДЮКАНЖ. Погоди, малый. А как поживает Лийза?
МАКС. Она здесь, только что приготовила вам это мясо.
ДЮКАНЖ. Ладно, ты свободен, а я после трапезы спущусь к ней, пожалую полсоверена за вкусный обед.

Макс кланяется и уходит.

ГАЛСТУК (отрезая кусочек мяса). И что вам эта Лийза, Дюканж?
ДЮКАНЖ. Обожаю эти саксонские личики ваших прелестниц. Впрочем, не пугайтесь, я ее не трону.
ГАЛСТУК. Вы вольны поступать как угодно, вы же мой гость.
ДЮКАНЖ. Ммм (жует мясо). Она еще и восхитительно готовит! Нет, меня сегодня ждут удовольствия почище. Хотя… Я с удовольствием бы увез вашу Лийзу во Францию. Как вы думаете, она согласится? Я дам хорошее жалование.
ГАЛСТУК. Надо посоветоваться с Бетси…
ДЮКАНЖ. Бросьте, граф! Негоже мужчине советоваться с женщиной!
ГАЛСТУК. Впрочем, да. Я окажу вам эту услугу. Эй, Макс!

Появляется Макс.

ГАЛСТУК. Позови-ка Лийзу!
МАКС. Один момент!

Он спускается в кухню.

МАКС. Лийза, хозяин тебя требует!
ЛИЙЗА (в ужасе). А!!!
МАКС. Не кричи. Наверняка это из-за какой-то мелочи.
ЛИЙЗА. Погоди, я волосы оправлю.
МАКС. Не заставляй хозяина ждать!

Они поднимаются.

ГАЛСТУК. Лийза, милочка, поди поцелуй ручку господину Дюканжу.

Смущенная Лийза припадает к ручке.

ДЮКАНЖ. Вот что, красавица. Я хочу сделать тебя своей горничной. Поедешь со мной во Францию?
МАКС. Но…
ГАЛСТУК. Макс, помолчи, спрашивают не тебя.
ЛИЙЗА. Но мне так хорошо у моего хозяина.
ГАЛСТУК. Брось, Лийза. Это и моя воля тоже.
ДЮКАНЖ. Я буду щедро платить.
ЛИЙЗА. Я… Я…
ДЮКАНЖ. Так вот. Возьми эти соверены и сей же час отправляйся и сними меблированные комнаты. Купи свежие простыни и наволочки. Я вернусь попозже. А когда мой визит в Британию закончится, на это уйдет неделя, мы отбудем на материк. Да, и вот еще – купи себе новое платьице, чулочки, в общем, что захочешь.
ЛИЙЗА. Я… Я…
ГАЛСТУК. Довольно, это решенный вопрос. Лийза, ты хорошо расслышала господина Дюканжа?
ЛИЙЗА. Да, сэр.
ГАЛСТУК. Тогда вот тебе еще соверены. Это твое жалованье плюс я добавил несколько за верную службу. Будь счастлива, глупышка.
ЛИЙЗА. Я…
ДЮКАНЖ. Иди, исполняй всё, что я поручил. И дожидайся меня.

Лийза уходит.

МАКС (невозмутимо). Желаете еще чего-нибудь, господа?
ДЮКАНЖ. Еще бутылку вина.
МАКС. Слушаюсь (уходит).

ДЮКАНЖ. Хорошее вино. Какого года урожай?
ГАЛСТУК. Эти бутылки запечатывал еще сэр Бриан де Буагильбер.

Входит Семен Андреич Ворвань.