October 11th, 2010

(no subject)

Человек ниоткуда

 

Статья, написанная для издания, в котором, по непонятным причинам, к Джону относятся не столь трепетно как ваш покорный слуга; поэтому и публикую здесь


9 октября этого года Джону Леннону, будь он жив, исполнилось бы семьдесят лет. Скептически настроенные умы видят в нем лишь икону поколения шестидесятников, умело растиражированную и воспеваемую наивной интеллигенцией. Для них Леннон это ярко раскрашенная картинка, человек ниоткуда, который по причине своей трагической гибели стал знаковой фигурой XX века. Возражать здесь бессмысленно. И все же хочется сказать несколько слов о том, почему Джон Леннон так дорог не только одному определенному поколению, но и людям, чьи ценности всегда будут идти вразрез с любыми проявлениями агрессии и несправедливости.

 

Своим поведением, своими поступками, своими мыслями и убеждениями главный битл всегда олицетворял свободу. Он нуждался в свободе так, как нуждается в глотке воды усталый путник в пустыне. Еще будучи ребенком и не осознавая этого, Джон противостоял целому миру наставников, навязывающих ему искусственные рамки поведения. В школе он учился из рук вон плохо и считался хулиганом. В то же самое время он без устали сочинял стихи и увлекался живописью. А потом пришла музыка.

Музыка как самый независимый вид искусства, не нуждающийся в строгой форме и открывающий границы для пытливого воображения, полностью захватила юного Леннона. Рок-н-ролл, в который он ринулся как в омут, подкупал своей раскрепощенностью и бунтарством. Именно рок-н-ролл сделал простого ливерпульского хулигана всемирно известным человеком.

Но и тогда Леннон продолжал бунтовать. Ему претило то, что «Битлз» выступали в одинаковых костюмчиках; в одном из поздних интервью он обмолвился, что в тот момент музыка «Битлз» умерла. Задолго до распада группы он мечтал уйти из нее, поскольку не хотел, чтобы его воспринимали как одного из четверых, послушного и красиво подстриженного кумира девочек-подростков.

А в 1966-м он заявил в интервью, что «Битлз» популярнее Христа. (С религией у Джона всегда были сложные отношения.) В южных штатах Америки это заявление вызвало целую бурю негодования, которое привело к угрозам и религиозному фанатизму. Леннону пришлось публично извиниться, что нанесло сильнейший удар его самолюбию, так как он был не из тех, кто извиняется за свои слова.

Все эти душевные метания нашли отражение в музыке, которую сочинял Джон. Его песни, считавшиеся образцом хорошей поп-музыки, зачастую приобретали жутковатый оттенок. Свою роль тут играли и наркотики, влияния которых Джону не удалось избежать.

После распада «Битлз» Леннон уже точно знал, чего он хочет. Он (вместе с женой Йоко Оно) перебрался в Америку, где начал активную политическую деятельность. Он протестовал против войны во Вьетнаме, вернул английской королеве Орден Британской Империи, которым был награжден в начале 60-х, выступал в защиту левых (в частности, Анжелы Дэвис) и писал политические песни. В ФБР на него было заведено дело.

После пятилетнего молчания (с 1975 по 1980) он вновь принялся сочинять музыку. Но жить ему оставалось совсем недолго.

Кем же он остался для нас? Гениальным музыкантом? Борцом за мир? Во всяком случае не растиражированной иконой. В далеком 1965 Джон сравнил себя с человеком ниоткуда, о чем и написал отличную песню («Nowhere Man»). Этот человек действительно пришел ниоткуда, но ушел он в Вечность. 



Отрывок из рассказа "Семя летучей мыши"

Я вошел в офис и увидел сияющего Питоцки. Мне стало досадно от того, что он поспел на работу раньше меня. Проныра-американец. Хорош только тем, что его фамилия не дает мне покоя. Мне трудно уразуметь, как это может существовать такая фамилия. Чудеса в решете! Я сказал Питоцки:
— Ну и что с того, что вы пришли раньше? Трепыхалов этого все равно не оценит. Вы смешны.
— А вы, Виталий, опасны. Я делаю всё для того, чтобы адаптироваться в вашей дикой стране, и благосклонность Трепыхалова мне отнюдь не повредит.
Ишь как по-русски чешет, засранец!
— Хотите адаптироваться? Купите водки и поезжайте в Сертолово. Там знакомьтесь с двумя буфетчицами и везите их в Купчино. На хату к художнику Егортану Лаптю. Что, не приходило такое в голову? То-то же. Вы никогда не адаптируетесь.
— К чему мне буфетчицы? Ирма дарит меня своим вниманием.
Ирма Кант — наша бухгалтер. Приехала по обмену из Германии, из Бремена. Понаехали, блядь, немчура с америкосами! (Вообще-то я тайно в нее влюблен, но она не видит.)
Простодушный Питоцки между тем разоткровенничался.
— У меня состоялся интересный разговор с Ирмой. Вернее, с Ирмой и Петровым (тоже яйца подкатывает, сучонок!). Ирма сказала, что ее прапрадед был офицером СС. Сама она убежденная фашистка. Гордится тем, что ее дамская сумочка, доставшаяся ей в наследство, сшита из кожи убитого еврея. Петров не еврей, но он разозлился не на шутку. Он, в свою очередь, сказал, что гордится тем, что русские солдаты насиловали немецких женщин. «Мы за всё отыгрались, — сказал он. — Мы победители».
— И что Ирма? Проглотила?
— Ирма и глазом не моргнула. Заявила, что русские тут не при чем. Ей-то вполне ясно, что немцев разгромили мы, американцы. «Пусть торжествует истинный победитель», — и отшив Петрова, в ту же ночь отдалась мне.
— Вы мудак, Питоцки, я вам после этого руки не подам. У меня принципы, у Ирмы мания величия, а вы мудак; так-то.
— Подождите. Это еще не всё. Ирма призналась мне, что спит с Трепыхаловым. Дескать, Трепыхалов нарочно нанял некрасивую секретаршу, чтобы успокоить свою ревнивую жену. А сам спит с бухгалтером. Каково?
— Мне противно, что немецкие девицы и американские мудаки так ведут себя на моей территории. Задумайтесь об этом, Питоцки.
— А вы, Виталий, тоже с душком. Есть в вас эта национальная гордость. Прямо немецкий студент времен «Бури и натиска».
Начитанный, сука.
— Для начала я еврей. Всего на четверть, но это неважно. Обрезание мне не делали, нет, и вообще я христианин, но я найду на вас, сволочей, управу.
И пошел в курилку, чтобы отвязаться от глупого Питоцки.
— Вы много курите, Виталий! — закричал он вдогонку. — Время курящих прошло. Трепыхалов не курит, берегитесь!
Иди к черту!
План созрел тут же: я влюбляю в себя Ирму, сплю с ней один раз и морально уничтожаю. Потом она приходит в отчаяние от неразделенной любви, совсем как ее однофамилица из фильма Фассбиндера, и совершает самоубийство. Сумочку из ее кожи я делать не буду — не те времена. Но она у меня наплачется!
А глупый Питоцки пусть так и сидит в нашем сраном офисе с жалованьем в тридцать тысяч (тридцать сребреников!) и гадает, почему у него жизнь не задалась. Карьеры он не сделает, а все мосты он сжег — порвал американский паспорт в знак протеста против войны в Ираке. Тоже мне нонконформист.
А впрочем, я не буду спать с Ирмой. Я буду просто ее презирать. Фашисты большего не заслуживают. Мне жаль фашистов, все они ограниченные люди. Никого из них нельзя назвать личностью. А я личность. Я допишу этот рассказ и уволюсь к чертовой матери. Заживу как барин на гонорары. Хорошо!
Ирма вошла в курилку и села в кожаное кресло.
— Дерьмо! — сказала она с акцентом и положила сумочку на колени, чтобы вытащить сигареты.
Я решил ее игнорировать
— Уеду назад в Бремен, меня здесь больше ничто не держит!
Я молчал.
— Виталий, почему вы молчите? Где ваше участие?
— У вас красивая сумочка, — сказал я. — Настоящая кожа?
— Не знаю. Купила в Гостином на распродаже; меня это не волнует.
Хороша, чертовка!
— Ненавижу Трепыхалова! — сказала и расплакалась.
— Есть причины? — поинтересовался я якобы равнодушно.
— Не важно… да… Вы только подумайте — он, оказывается, спит со своей секретаршей.
— Но она же некрасивая.
— А вы ее видели?
— Видел вообще-то, но Питоцки…
— Питоцки грязная свинья. Распустил слух, будто я фашистка. Я?! Я еврейка вообще-то. Мой прапрадедушка погиб в Дахау. Черт-те что! Перед тем как отсюда уйти, я как следует врежу Питоцки по яйцам.
— Послушайте, Ирма, Питоцки действительно много о вас болтал.
— Что же тут удивительного? Он болтун и неудачник, а Трепыхалов грязный самец. Ему мало своей жены, ему нужны еще я и секретарша.
Я начал припоминать, как выглядит секретарша Трепыхалова. Не такая уж она и некрасивая. Обычная девчонка, звезд с неба не хватает, но вполне может составить чье-нибудь счастье.
Боже мой, как это Питоцки удалось запудрить мне мозги? Он что, экстрасенс?